НОВОЕ НА САЙТЕ за последние 6 месяцев ТЕКСТЫ И ВИДЕО (в обратной хронологической последовательности)

___ Из воспоминаний об А.С. Макаренко (не позже середины 1959г.). Просмотров 230.

Внимание, откроется в новом окне. PDFПечатьE-mail

Ниже помещены воспоминания, написанные не позже 1959г.
т.е. не позже, чем за 20 лет после кончины А.С.Макаренко.
Следует не забывать в какое время они были написаны
и неизбежной "идеологизации", как со стороны редакторов,
так и самих "респондентов".
Тем не менее, многое так или иначе "опирается на факты"
и для вдумчивого читателя представляет интерес.  

----------------------------------------------------------------------

Воспоминания о Макаренко. — 1960

Воспоминания о Макаренко : сб. материалов / сост. Н. А. Лялин и Н. А. Морозова; коммент. Н. А. Морозовой. — Л. : Лениздат, 1960. — 436, [1] с., 1 л. портр. : ил. — Библиогр. в конце кн.
 

Обложка

Воспоминания о МАКАРЕНКО

Сборник материалов

Лениздат, 1960

Составители Н. А. Лялин и Н. А. Морозова

Вступительная статья Н. А. Лялина

Комментарии Н. А. Морозовой

СОДЕРЖАНИЕ

Н. Лялин. А. С. Макаренко 3

М. Горький. По Союзу Советов 19

А. С. Макаренко до Октября и в первые годы Советской власти

А. К. Волнин. Антон Семенович Макаренко в учительском институте 35

В. Н. Тарасов. В Полтавском учительском институте 41

Ал. Ведмицкий. В Полтавском учительском институте 50

Т. Гайдамакина. Яркий пример творческого горения 53

А. С. Макаренко в колонии имени А. М. Горького

С. Калабалин. Комсомольцы 59

С. Калабалин. Дисциплина 63

С. Калабалин. Как нас воспитывал А. С. Макаренко 67

П. Архангельский. Суровый урок 80

Петр Дроздюк. Мой учитель и воспитатель 83

Оксана Иваненко. Настоящая жизнь 87

Н. Е. Кислова. Им нужна материнская ласка 96

Н. Э. Фере. Мой учитель 99

Н. Э. Фере. Сельскохозяйственный труд в колонии имени Максима Горького 213

А. С. Макаренко в коммуне имени Ф. Э. Дзержинского. Последние годы жизни

В. Н. Терский. Слово о большом, настоящем друге 235

В. Н. Терский. Новички 240

Е. З. Юрченко. Из воспоминаний об Антоне Семеновиче Макаренко 243

347

Е. О. Ройтенберг. Воспоминания об А. С. Макаренко 252

А. Г. Явлинский. Учитель и друг 261

В. Клюшник. Наш Антон Семенович 268

А. Н. Швед. Наш Антон Семенович 271

Василий Зайцев. Рассказы о Макаренко 277

Е. С. Пихоцкая. На уроках А. С. Макаренко 302

Н. В. Петров. А. С. Макаренко и искусство 306

Н. В. Петров. А. С. Макаренко 310

Ю. Лукин. За редактированием рукописи 320

Виктор Финк. Беспокойное счастье 325

Комментарии 331

Библиография воспоминаний, не включенных в сборник 345

348

3

А. С. МАКАРЕНКО

Множество людей в СССР и за рубежом заботливо и бережно хранит светлую память о выдающемся советском педагоге и талантливом писателе Антоне Семеновиче Макаренко. Интерес к его личности, жизни и деятельности, литературно-художественному и педагогическому творчеству поистине огромен. В связи с этим незаурядную ценность представляют собой воспоминания воспитанников, друзей и сотрудников Макаренко, близко знавших его. Настоящий сборник и составлен из подобного рода воспоминаний, опубликованных в разных изданиях после смерти Макаренко.

Материалы, вошедшие в книгу, не являются результатом какого-либо специально проведенного исследования. Они написаны людьми, испытавшими на себе благотворное влияние богатой личности Макаренко и той воспитательной системы, которую с таким успехом он практически осуществлял.

Характер и объем сборника не дают исчерпывающего освещения всех сторон жизни и творчества Макаренко. И всё же читатель может получить довольно цельное представление о личности, о мастерстве, исканиях и находках этого выдающегося советского педагога. Материалы сборника, бесспорно, дополняют то, что сообщает о себе сам Макаренко, а также авторы работ, посвященных ему.

Но этим не исчерпывается значение сборника.

Личность Макаренко, его жизнь и деятельность изображены современниками, очевидцами его дел, — и в этом особенная ценность воспоминаний. Читая их, мы словно чувствуем на себе умный, пристальный взгляд Макаренко, полный глубокой любви, уважения и требовательности к человеку. В нашем сознании оживают созданные им картины, сцены и образы. Сформулированные в его книгах идеи и принципы облекаются в плоть тех событий и фактов, о которых говорится в публикуемых мемуарах.

4

I

«Жить большой, идейной жизнью, — говорил М. И. Калинин, — это значит жить общественными интересами самого передового и наиболее прогрессивного класса своего времени, а в настоящее время — интересами советского народа, социалистической родины». 1

Так именно жил Антон Семенович Макаренко. Он прошел путь от рядового учителя начальной школы до всемирно известного писателя и выдающегося деятеля советской педагогической науки.

Родился А. С. Макаренко 1 (13) марта 1888 года в заштатном городке Белополье Сумского уезда тогдашней Харьковской губернии. Отец будущего педагога-писателя Семен Григорьевич Макаренко работал маляром-полировщиком в Белополье, в вагонных мастерских, а в 1901 году был переведен в такие же мастерские на станции Крюков Южной железной дороги. С Крюковом, частью уездного города Кременчуга, со средой рабочих-железнодорожников связаны почти два десятилетия жизни А. С. Макаренко.

Первого сентября 1905 года, после окончания Кременчугского городского училища и педагогических курсов при нем, Антон Семенович был назначен учителем двухклассного Крюковского железнодорожного училища. В то время Макаренко едва исполнилось семнадцать лет. Но несмотря на молодость и недостаток практического опыта, он вскоре показал себя прекрасным учителем-воспитателем и завоевал авторитет среди товарищей по работе, учащихся и их родителей.

События 1905 года, которые в Крюкове протекали весьма бурно, глубоко захватили А. С. Макаренко. Он не был обычным для казенной царской школы учителем, «отбывавшим» положенные часы и замыкавшимся в тесные рамки обособленного личного быта. Он всего себя отдавал детям, все силы вкладывал в дело их воспитания. Он жил той же жизнью, что и пролетарии-крюковчане, среди которых сложились крепкие революционные традиции, имелось влиятельное ядро большевиков.

Работа Макаренко в Крюковской школе в 1911 году была прервана в результате столкновения с начальством. Молодого учителя перевели на глухую железнодорожную станцию Долинская в двухклассное железнодорожное училище.

В 1914 году А. С. Макаренко удалось осуществить свое давнишнее стремление: он поступил в Полтавский учительский инсти-

1 М. И. Калинин. О коммунистическом воспитании и обучении. Изд. АПН, 1948, стр. 126.

5

тут, готовивший педагогов для высших начальных училищ. Институт этот благодаря составу преподавателей являлся одним из передовых по тому времени педагогических учебных заведений. В нем царила демократическая атмосфера, сильны были традиции К. Д. Ушинского.

Институт А. С. Макаренко окончил с золотой медалью. После неудавшейся попытки продолжать образование в Московском университете он вернулся в Крюков, где начал работать инспектором высшего начального училища. Здесь Макаренко встретил Великую Октябрьскую социалистическую революцию, открывшую перед ним, по его собственному выражению, «невиданные перспективы». Октябрь определил всю его последующую жизнь и деятельность как советского гражданина, строителя новой жизни, педагога и писателя.

Макаренко активно участвовал в создании новой школы и всю свою кипучую энергию отдавал разработке путей ее развития. Критически используя педагогическое наследие прошлого, Макаренко вместе с тем искал то новое, что отвечало бы требованиям изменившейся жизни.

«Приход деникинцев, разрушение ими школы и ее отдельных трудовых организаций, — сообщает в автобиографии А. С. Макаренко, — заставили меня в августе 1919 года переехать в Полтаву». 1

В Полтаве он заведовал 2-м городским начальным училищем, 10-й трудовой школой. Но главное — наряду с административной и педагогической проводил большую общественную работу, связывая свою учительскую деятельность со строительством новой жизни, как этого требовал от педагогов В. И. Ленин. Будущий писатель активно участвовал в жизни общественных организаций учителей, создавал внешкольные учреждения для детей и т. п.

В сентябре 1920 года Полтавский губернский отдел народного образования назначил А. С. Макаренко заведующим колонией для несовершеннолетних правонарушителей, которой впоследствии было присвоено имя А. М. Горького. Работа Макаренко в колонии, куда он пришел уже зрелым, образованным педагогом, положила начало его смелому новаторству в области теории и практики педагогики.

В основу всего педагогического творчества Антона Семеновича легла речь В. И. Ленина на III съезде РКСМ, которую Макаренко, по свидетельству Н. Э. Фере, охарактеризовал как «замечательный

1 «Личное дело студента Макаренко». «Учительская газета» от 3 декабря 1955 года.

6

творческий документ марксизма, излагающий основные теоретические вопросы воспитания молодого поколения в духе коммунизма».

Опыт Макаренко, накопленный в колонии, был углублен им в коммуне имени Ф. Э. Дзержинского. Коммуна, жизнь которой образно воплощена в повести «Флаги на башнях», в очерке «Марш 30-го года», в пьесе «Мажор», под его руководством стала образцовым учебно-воспитательным учреждением, каким была до этого колония имени А. М. Горького, описанная в «Педагогической поэме». А. М. Горький назвал коммуну имени Ф. Э. Дзержинского «окном в коммунизм». Она представляла собою высшую ступень в развитии педагогического опыта А. С. Макаренко.

В колонии началась литературная деятельность А. С. Макаренко. Первую пробу своих литературных сил он сделал еще в 1914 году, написав неудачный рассказ, на который А. М. Горький прислал отрицательный отзыв. А. С. Макаренко вновь обратился к литературно-художественному творчеству уже в более поздний период, в годы работы в колонии имени Горького. На этот раз его усилия увенчались успехом. В 1932 году вышла книга Макаренко «Марш 30-го года», в 1933 году—первая часть «Педагогической поэмы».

В 1935 году А. С. Макаренко был назначен на должность помощника начальника отдела трудовых колоний НКВД Украины и работал в Киеве, а в 1937 году переехал в Москву, чтобы полностью отдаться литературно-художественной и общественно-педагогической деятельности.

Будучи уже общепризнанным писателем, Макаренко продолжал оставаться педагогом. Он не порвал связей ни с педагогической практикой, ни с педагогической теорией. «Я не переменил профессии, — говорил он о годах своей работы в Москве, — я только сменил род оружия». 1 Разносторонне образованный марксист-педагог и талантливый практик, Макаренко продолжал бороться за марксистско-ленинские педагогические идеи и принципы оружием художественного слова. Только в 1937—1938 годах он написал около 60 работ, в том числе такие, как «Книга для родителей». «Флаги на башнях». За заслуги в области художественной литературы А. С. Макаренко был награжден орденом Трудового Красного Знамени.

Огромную роль в жизни А. С. Макаренко и возглавлявшихся им учреждений, в формировании его как педагога и писателя

1 А С. Макаренко. О воспитании молодежи. Трудрезервиздат, 1951, стр. 379.

7

играл А. М. Горький. Он был вдохновителем и другом педагога-писателя и его воспитанников, вел с колонистами оживленную переписку, в 1928 году приезжал к ним в гости.

Нелегким был путь Макаренко. Немало трудностей, неудач и даже ошибок встречалось на этом пути. Ему приходилось бороться со многими противниками, но он не отступал перед трудностями, не впадал в уныние, черпая силы для борьбы из тех же источников, из каких ее черпали все другие советские педагоги. Марксизм-ленинизм, политика партии, ее директивы по вопросам школы и воспитания — таковы эти источники.

Макаренко решал те вопросы и задачи, которые выдвигались жизнью, партией, нашим общественным строем. Заслуги его состоят не в том, что он «изобрел» какие-то особые, «свои» принципы, а в том, что, исходя из марксистско-ленинских основ советской педагогики, пришел к ценным педагогическим открытиям и находкам, обогатив ими сокровищницу нашей педагогической науки. Он опирался на опыт передовых советских педагогов, и в его творчестве нашли свое подтверждение и развитие многие положения, выдвинутые ими и прежде всего Н. К. Крупской.

Первого апреля 1939 года Антон Семенович Макаренко скоропостижно скончался. Остались незавершенными многие его замыслы и планы. Не осуществил он и своего намерения стать во главе одной из школ Московской области, чтобы в условиях массового образовательно-воспитательного учреждения реализовать теоретические выводы, к которым пришел на основе богатого педагогического опыта. Не завершил он «Книги для родителей», не написал «капитального труда» о советском воспитании, не закончил начатых художественных произведений.

Не дожил А. С. Макаренко и до того заветного дня — 4 апреля 1939 года, — когда на собрании партийной организации Союза советских писателей должно было обсуждаться его заявление о приеме в партию, делу которой он был беззаветно предан. Внезапно оборвалась большая жизнь талантливого писателя, выдающегося педагога, горячего советского патриота.

Горький писал А. С. Макаренко в одном из своих писем: «...Удивительный Вы человечище и как раз из таких, в каких Русь нуждается».

Вот таким именно «удивительным человечищем» с великолепными человеческими качествами и большим, горячим, беспокойным сердцем он и остался в памяти своих воспитанников, друзей, читателей и последователей. Таким он предстает перед нами в воспоминаниях, публикуемых в настоящем сборнике.

8

II

Макаренко — педагог и писатель неотделим от Макаренко-человека и гражданина. В гражданских, политических и моральных качествах, в связях с народом и партией, в преданности им — корни всего его творчества.

Ю. Лукин в своих воспоминаниях назвал его «рыцарем коммунизма». И Макаренко действительно им был. Его сердце билось горячей любовью к партии и народу, служение коммунизму было целью всей его жизни. Выходец из самой гущи народных масс, Макаренко именно в служении народу, высоким целям коммунизма видел главный смысл человеческого, «нестыдного», как он говорил, счастья. Его меньше всего интересовал вопрос личного авторства, и всегда на первый план он выдвигал интересы коллектива, общем борьбы и общего дела.

А. С. Макаренко был человеком высокого коммунистического долга. Его никогда не покидало чувство ответственности, причем он всегда подчеркивал, что он «хочет отвечать за свою работу». Вот в этом «хочет», а не просто «должен» отвечать — глубокая сущность Макаренко, для которого выполнение долга являлось внутренней потребностью.

В книге приводятся яркие примеры партийности и идейности Макаренко, его органической убежденности, принципиальности, проявлявшихся как в большом, так и в малом.

В материалах сборника Макаренко показан как широко эрудированный, образованный педагог, глубоко осведомленный в разнообразных областях науки и культуры, тонко чувствующий и ценящий искусство.

Небезынтересно отметить, что в воспоминаниях указывается на имевшиеся у Макаренко незаурядные данные в области актерского мастерства. Эта подробность очень важна для понимания источников высокого педагогического искусства Макаренко и его неоднократных высказываний о значении для педагога техники сценической игры, о родственной близости педагогического и актерского мастерства.

Авторы воспоминаний подчеркивают исключительное трудолюбие А. С. Макаренко. Они характеризуют его как неутомимого труженика, самозабвенно и самоотверженно отдававшегося любимому делу, которое заполняло всю его жизнь, было его радостью и счастьем. Отношение Макаренко к долгу, как к добровольно принятому обязательству, делало для него педагогический труд внутренней потребностью. При этом он подчеркивал (и это важно отметить), что для педагога мало одной любви к детям. Ему надо еще

9

любить работу с детьми. Тогда педагогический труд становится действительно радостным и счастливым.

В воспоминаниях отмечается огромная целеустремленность Макаренко, широкий размах в работе, воля, инициативность и настойчивость, деловитость и оперативность. Его собранность и самообладание, сохранявшиеся им в любых, самых сложных и трудных обстоятельствах жизни, достаточно ярко были продемонстрированы в «завоевании Куряжа», о котором он захватывающе рассказал в «Педагогической поэме».

А. С. Макаренко отличался глубоким знанием жизни, умением постоянно ощущать ее тончайшие изменения, проникать в самые скрытые, едва уловимые ее процессы. Как писатель, как педагог-теоретик, он не был человеком посторонним для материала своих произведений. И если он звал за собой читателей, педагогов и родителей, то имел на это полное основание и право, так как за каждым его словом стояла сама жизнь, выстраданный и пережитый им самим опыт, за каждым педагогическим открытием — годы напряженных исканий, творческого труда и борьбы. Именно поэтому жизнь и деятельность Макаренко являются великолепным примером единства теории и практики, науки и жизни, слова и дела.

Необыкновенно развитое чувство нового обусловило новаторство Макаренко как в области педагогики, так и литературы. Авторы публикуемых воспоминаний изображают его человеком, абсолютно чуждым шаблону и схеме, стандарту и штампу, что проявлялось буквально во всем: в теоретической и практической деятельности, в мышлении и поступках, в отношении к делу и к людям. Для него на первом плане всегда стояла жизнь, живой человек, суть дела, и ничто не могло заслонить их.

Хорошо известна та строгая, временами суровая и непреклонная требовательность, которую Макаренко предъявлял к своим сотрудникам и воспитанникам. Но известно также и то глубокое уважение, доверие, с которыми он относился к ним, то внимание и та забота, которые он проявлял и которые выражались в этой требовательности, органически с ней сочетались. Такое отношение Макаренко к воспитанникам вытекало из его большой веры в человека.

Из многочисленных примеров, приводимых в воспоминаниях, читатель получит представление о заботливом и внимательном отношении Макаренко к взрослым и детям, о его огромной чуткости по отношению к ним, исключительной деликатности и тактичности, сердечности и душевной теплоте.

Многие авторы воспоминаний (Н. Э. Фере, В. Н. Терский и другие) показывают великолепное умение Макаренко разбираться

10

в людях, в самых глубоких тайниках детской и взрослой психики. Они свидетельствуют о большом организаторском таланте Макаренко, о его искусстве руководить и сплачивать людей, с которыми ему приходилось работать, в дружный коллектив. Как известно, неподходящих сотрудников Макаренко не приходилось увольнять. Они сами уходили, естественно выпадали из коллектива, чувствуя себя лишними.

За внешне сухой и суровой наружностью Макаренко скрывалась богатая, разносторонне одаренная натура, живой человек с настоящими, живыми, большими чувствами, широко эрудированный и остроумный собеседник, оставляющий неизгладимое впечатление у всех тех, кто с ним встречался. И вместе с тем это был очень простой, по-обыкновенному «земной» человек.

Макаренко никогда не надевал маски «премудрого педагогического жреца». Никогда не «нагибался», разговаривая с ребенком, и не подчеркивал перед ребенком своего превосходства. Он не обнажал своей педагогической позиции и меньше всего давал понять детям, что он учит и воспитывает. Свои учительские и воспитательские отношения с детьми он строил так же, как строят свои отношения занятые делом люди, — в чисто деловой и жизненной плоскости, неизменно оставаясь естественным и неподдельным и в то же время педагогически целеустремленным.

По рассказам В. Зайцева, в обычной обстановке среди коммунаров А. С. Макаренко «жил обыкновенной жизнью, как живут в обычной семье. Ни к кому не подлаживался, не напускал на себя нарочитого добродушия или строгости». Он играл с ребятами, веселился с ними, разучивал песни, готовил спектакли, сам выступал в этих спектаклях, принимал участие в летних походах, делился с воспитанниками интересными эпизодами из своей жизни и даже... историей первой любви. Если Макаренко гневался, то по-настоящему, страстно и выразительно, если радовался, то от всего сердца, если хохотал, то от всей души, если шутил или иронизировал, то со всем присущим ему остроумием. И, кстати говоря, шутка, ирония, юмор были так же органически присущи его педагогическому стилю, как и литературному, и являлись в его руках очень эффективным приемом педагогического воздействия. И всё это просто, естественно, без оглядки, без боязни уронить свой педагогический авторитет.

Макаренко был по-настоящему близок с детьми. Но в своих отношениях с ними ни он, ни воспитанники никогда не позволяли себе переходить через границы этой близости, за которыми она могла бы перерасти в панибратство.

Как и во всей своей работе с детьми, Макаренко в подходе и

11

обращении с воспитанниками строго придерживался принципа меры. Он ревниво следил за тем, чтобы не было крайностей, чтобы умело и разумно сочетались и соблюдались «мера любви и мера строгости», «мера чуткости и мера суровости», «мера помощи и мера требовательности» и т. д.

Жизнь А. С. Макаренко являет собой пример творческого горения. Именно потому ему удавалось зажигать других, воодушевлять и поднимать на большие и малые дела, озаренные светом высоких коммунистических идей и принципов.

Все близко знавшие Макаренко, так или иначе находившиеся с ним в непосредственном общении единодушно подчеркивают большое и благотворное влияние на них его личности. Они считали и считают для себя счастьем, что им довелось работать вместе с Макаренко. Они характеризуют его как человека неподдельной скромности, большого ума и сердца, с исключительной щедростью отдававшего людям всё богатство своей души, весь свой талант, знания, опыт. В судьбе многих из них Макаренко сыграл большую роль, многим помог, и многие навечно сохранили к нему глубокую признательность и благодарность.

«Я попала в коммуну, — пишет Е. С. Пихоцкая, — в 1929 году. Коммуна была для меня спасением и заменила мне родную семью, которой я до этого фактически не имела... И сейчас, когда речь заходит о родителях, в моей памяти встает светлый образ Антона Семеновича, заменившего мне и отца и мать».

III

Судьба бывших воспитанников А. С. Макаренко является убедительным подтверждением жизненности его педагогических идей и опыта, о котором А. М. Горький писал, что он имеет «мировое значение». Свыше трех тысяч активных борцов и строителей коммунистического общества подготовил Антон Семенович за годы своей работы в колонии имени А. М. Горького и в коммуне имени Ф. Э. Дзержинского. Среди них мы встречаем людей самых различных профессий: квалифицированных рабочих и инженеров, офицеров Советской армии и флота, педагогов и врачей, художников и артистов, юристов и журналистов, партийных и хозяйственных работников. Но независимо от избранной профессии каждый из них обладает общей для всех воспитанников колонии и коммуны «квалификацией борца и советского человека». Немало макаренковцев честно сложило головы в борьбе с врагами нашей Родины на фронтах Великой Отечественной войны. Так же честно и само-

12

отверженно трудятся сейчас воспитанники Антона Семеновича на фронте коммунистического строительства. Выступающие в настоящей книге С. Калабалин, А. Швед, А. Явлинский работают педагогами-воспитателями в детских учреждениях, инженером-гидрологом стал П. Архангельский, офицером Советской Армии — В. Клюшник и т. д.

Однако иногда можно еще услышать мнение, что педагогическое наследие А. С. Макаренко применимо лишь в работе с так называемыми ненормальными детьми, которыми якобы являются беспризорные и малолетние правонарушители.

Такая точка зрения является глубоко ошибочной. Макаренко решительно отверг утверждение буржуазной лженауки педологии, что беспризорные дети и малолетние правонарушители в силу самой своей природы якобы отличаются врожденной или наследственной дефективностью, умственной, физической, моральной, что поэтому они являются якобы неисправимыми и их удел — быть отбросами рода человеческого. Руководствуясь высокими, подлинно гуманистическими принципами советской педагогики, Макаренко рассматривал этих детей как совершенно нормальных, вполне исправимых, принципиально ничем не отличающихся от обычных детей, воспитывающихся в школе и в семье. Искривления в их поведении и характере он объяснял несчастливо, неудачно сложившимися условиями жизни и развития, временно выбившими их из нормальной колеи. В работе с такими детьми Макаренко добивался не просто устранения имевшихся недостатков и превращения их в социально безопасных людей, а воспитания всесторонне развитых борцов и строителей коммунизма, чего добивается вся наша педагогика по отношению к каждому обычному ребенку.

Важно отметить, что среди воспитанников А. С. Макаренко имелись и такие дети, которые ни одного дня не были ни беспризорными, ни правонарушителями: сироты, лишившиеся родительской заботы и помощи, а также дети, поступавшие в колонию и в коммуну прямо из школы и семьи.

Умело используя общепринятые в советской педагогике принципы и методы, Макаренко показал образец марксистско-ленинского подхода к их применению. Вместе с тем он разработал конкретные пути реализации указанных принципов, обогатив советскую педагогику своими открытиями и находками. Теперь широко признана ценность оставленного Макаренко наследства как в нашей стране, так и за рубежом. Это наследство внимательно изучается и используется и у нас, и в странах народной демократии, творчески применяется в массовых школах, в школах-интернатах, в детских домах, в учебных заведениях системы трудовых резервов, в семье.

13

Произведения Макаренко изданы большими тиражами в СССР. Издаются они и за границей, в том числе и в капиталистических странах. Выдающемуся педагогу посвящено много работ: только на русском языке их насчитывается свыше 800. Книги Макаренко стали настольными для многочисленных читателей, особенно для молодежи, педагогов и родителей. В его произведениях молодежь черпает для себя ответы на многие волнующие вопросы. Родители учатся по ним строить свое поведение в семье и воспитывать детей. Педагоги в трудах Макаренко постигают «тайны» воспитания и, овладевая этими «тайнами», используют в своей работе идеи и опыт педагога-писателя, разработанную им методику. Ученые — педагоги и литературоведы, философы и психологи —тщательно изучают литературно-художественные и педагогические произведения Макаренко.

В художественных произведениях А. С. Макаренко, которые являются одним из лучших образцов социалистического реализма, советская действительность получила партийное, правдивое изображение. Как последовательный продолжатель горьковских традиций. Макаренко посвятил свое творчество великому делу воспитания нового человека. Художественные произведения Макаренко являются подлинными учебниками жизни, горячо и страстно утверждающими новую мораль и психологию, новую жизнь и нового человека на нашей, советской земле.

Этой же благородной цели служат и его педагогические труды, которые посвящены коренной проблеме нашей современности — воспитанию нового человека. Воспитание в коллективе и воспитание в труде показаны Макаренко в их органическом, неразрывном единстве. Важно отметить, что в произведениях Макаренко дано глубокое освещение путей такого воспитания, его способов и приемов, как определенной системы марксистско-ленинской методики.

Разработка этой методики представляет собой то новое, что Макаренко внес в советскую педагогику, и является его величайшей заслугой.

Опыт А. С. Макаренко, естественно, несет на себе отпечаток тех исторических условий и обстановки, в которых формировался. Однако его педагогическое наследство отнюдь не является только достоянием истории.

Ни время, ни стремительный поток жизни с ее бурно развивающимися событиями не смогли заслонить от нас светлый образ А. С. Макаренко, поколебать огромный интерес к его творчеству.

Больше того. Выдающийся советский педагог и писатель по-прежнему находится в нашем строю, он, как живой с живыми,

14

продолжает мудрый и поучительный разговор о деле, которому отдал всего себя, по-прежнему сильно и актуально звучат его волнующие слова, точно они были произнесены вчера или сегодня.

Руководствуясь марксистско-ленинским методом, Макаренко сумел не только растить нового человека в свое время, но и заглянуть далеко вперед, разглядеть перспективы развития этого дела. Он сумел распознать важнейшие объективные процессы и законы воспитания. Именно потому его неувядающее творчество сохраняет свою актуальность и так созвучно нашим дням.

Если бы Макаренко дожил до наших дней, он, несомненно, порадовался бы вместе с нами тем богатым перспективам, которые открываются сейчас перед школой и народным образованием в целом. Он порадовался бы тому, что марксистско-ленинские идеи воспитания получают в наши дни, когда мы вступили в период развернутого строительства коммунизма, свое дальнейшее последовательное развитие и наиболее полное практическое осуществление. Идеи эти выражены в решениях XXI съезда партии, в «Законе об укреплении связи школы с жизнью и дальнейшем развитии системы народного образования в стране», в докладах и выступлениях Н. С. Хрущева.

Главная задача, которая сейчас стоит перед школой, — это теснее связать воспитание с борьбой советского народа за коммунизм, с жизнью, соединить обучение с производительным трудом. В осуществлении этой грандиозной перестройки наши педагоги, родители, пионерские и комсомольские организации опираются на тот опыт трудового воспитания учащихся, который уже накопили передовые школы нашей страны. Речь идет об учебно-производственных бригадах школ Ставрополья, учебно-опытных хозяйствах, существующих в школах Рязанской области, о производственном обучении в 11-летних школах РСФСР и Украины, о привлечении детей к строительству школьных мастерских, спортивных залов, жилых домов и т. п. Известны также многочисленные факты общественно полезной работы учащихся, связанной с самообслуживанием, изготовлением наглядных учебных пособий, ремонтом школьных зданий и оборудования и т. п. В последнее время всё больше школ на базе учебных мастерских создает свое собственное производство, осуществляющее параллельно с учебными целями выпуск товарной продукции.

Этот опыт для решения задач, стоящих перед школой в связи с ее перестройкой, несомненно, имеет серьезное значение. Но не менее важно использовать достижения советской педагогики и ценнейший опыт прошлого. Таким достижением наряду с трудами

15

Н. К. Крупской, М. И. Калинина является вклад в педагогическую науку и практику А. С. Макаренко, наследство которого удивительно созвучно сегодняшним требованиям, встающим в связи с перестройкой народного образования. Повысить роль школы в строительстве коммунизма, обеспечить такую постановку дела, чтобы уже сейчас воспитывать у нашей молодежи качества человека будущего,— ведь к этому и стремился Антон Семенович Макаренко. Он говорил, что в воспитании мы должны равняться на совершенный образец, а воспитательная работа должна в определенной мере идти впереди достигнутого нами уровня хозяйственного развития.

Особенно ценным является опыт Макаренко для школ-интернатов, получающих в наше время такое широкое развитие. Школы-интернаты, как колония и коммуна, осуществляют общественное воспитание в иных формах, нежели массовая школа. Развитие школ-интернатов знаменует собою усиление роли государства и его помощи семье в воспитании детей.

В коммуне имени Дзержинского была осуществлена ценная попытка соединения обучения с производительным трудом. В одном типе учебно-воспитательного учреждения сочетались общее, политехническое и профессиональное образование. Основой педагогического процесса в коммуне являлось воспитание в коллективе, связанное с воспитанием в труде на высокоиндустриальном собственном производстве, выпускавшем электроинструменты и фотоаппараты. Обязательным условием такого труда являлось его соединение с обучением. Именно потому, что в основе всей жизни и деятельности коммунаров лежал производительный труд, соединенный с обучением, в свою очередь связанным с жизнью, с производством, с практикой социалистического строительства, коллектив коммуны и достиг такого высокого уровня развития.

Сам подход к установлению связи воспитания с жизнью, характерный для Макаренко, чрезвычайно сходен с тем подходом, которого придерживаются наши передовые школы. Они вслед за Макаренко понимают эту связь так, как учил Ленин. Если стоит задача связать воспитание с жизнью и борьбой трудящихся, то для ее решения надо включить учащихся в посильной, педагогически целесообразной форме в ту жизнь, борьбу и труд, которыми живет народ, в решение тех задач, которые партия ставит перед ним. И школы вовлекают своих учащихся в борьбу за выращивание кукурузы, за подъем животноводства, за выполнение планов жилищного строительства, за подготовку образованных и квалифицированных рабочих через систему производственного обучения на заводах, фабриках и т. д. Но ведь этим же путем шел и Мака-

16

ренко, привлекая колонистов и коммунаров к решению актуальных культурных и хозяйственных задач.

Макаренко был сторонником не просто трудового, а производственного и хозяйственного воспитания. Поэтому в колонии и коммуне производство велось на основе самоокупаемости и хозрасчета, причем и производственная и хозяйственная деятельность были подчинены учебным и воспитательным целям. Воспитанникам выплачивалась заработная плата. Каждый из них активно участвовал в хозяйственной жизни колонии и коммуны, хорошо разбирался в вопросах промфинплана и хозяйственно-бытовых операций, в вопросах организации производства и труда, был активным участником рационализаторского движения.

У воспитанников вырабатывалось трудовое отношение к коммунизму, к жизни. Они не росли иждивенцами и потребителями. Ведь коммуна имени Дзержинского находилась на полной самоокупаемости. Она не только полностью покрывала расходы на содержание и воспитание ребят, но и давала еще большую прибыль государству, а колонисты и коммунары приобретали не только производственные, но и организационно-хозяйственные навыки. Они включались в широкие связи с жизнью советского общества и других рабочих коллективов и получали благодаря этому хорошее политическое воспитание. Школы, которые ищут пути создания своего собственного производства, а также использования хозяйственной деятельности, как фактора воспитания, могут многому научиться в этом отношении у Макаренко.

Сейчас создаются особенно благоприятные условия для применения педагогического наследия А. С. Макаренко, так как многое из того, что было действительно специфично для его опыта и отличало условия его работы от условий массовой школы — сочетание производительного труда с обучением, наличие в составе его учреждений интернатов и т. д., —в значительной мере уже перестает быть характерным только для его опыта.

Бесспорный и всеми признанный педагогический талант Макаренко имел, конечно, большое значение для достижения полученных им результатов. Однако решающую роль в этом играли применявшиеся им принципы и система воспитания, строившаяся на основе единых законов и принципов советской педагогики и осуществлявшаяся коллективом детей и воспитателей, созданным Макаренко. Личность педагога является, конечно, могущественным фактором воспитания. Но решают дело его мировоззрение, моральный облик, эрудиция и мастерство, умелое и правильное применение принципов воспитания, правильно организованная система. А этому можно и нужно учиться у Макаренко, разумно и творчески

17

применяя его опыт, доступный каждому педагогу и родителю, если только они будут неустанно работать над совершенствованием своей личности, эрудиции, воспитательского мастерства, если они будут этого сильно хотеть.

***

Предлагаемый сборник рассчитан не только на педагогов, родителей, учащихся педагогических учебных заведений, но и на широкого читателя, интересующегося вопросами воспитания.

Составители сборника встретились с некоторыми расхождениями, имеющимися в мемуарах разных авторов. Так, в очерке А. М. Горького «По Союзу Советов» говорится: «Одна из традиций колонии — „не заводить романов со своими девчатами”». А в воспоминаниях О. Иваненко имеется такое высказывание, вложенное ею в уста Макаренко: «Пожалуйста, влюбляйтесь, заводите романы, но только в колонии! Только между собой! Тогда вы все будете еще больше любить колонию!» Или: Е. О. Ройтенберг сообщает, что коммунары постоянно имели в театре 10 мест, а Н. В. Петров — 30 мест и т. д. Составители, однако, не сочли себя вправе изменять что-либо в материалах, которые являются своеобразными документами жизни А. С. Макаренко. Точно так же сохранены языковые, стилистические и другие особенности воспоминаний, за исключением немногочисленных случаев, когда неудачная формулировка затрудняла понимание смысла. Не исправлены и имена героев художественных произведений Макаренко, которыми по ошибке (весьма характерной ошибке) авторы мемуаров называют реально существовавших людей — воспитанников колонии имени А. М. Горького и коммуны имени Ф. Э. Дзержинского.

При чтении воспоминаний необходимо иметь в виду, что речь в них идет о событиях и фактах, относящихся к 20-м и 30-м годам, и сами воспоминания были впервые напечатаны также много лет назад. Поэтому слепой, механический подход к этим материалам недопустим.
(выделение текста жирным - авторами сайта)

Сборник открывается отрывком из очерка А. М. Горького «По Союзу Советов», в котором содержится исключительно точное и яркое описание жизни колонии имени А. М. Горького и глубокая, меткая характеристика Макаренко-педагога.

Впечатления А. М. Горького ценны не только тем, что дают правдивое и точное воспроизведение всей системы воспитания, применявшейся в колонии и в коммуне, но и тем, что одновременно раскрывают установки и принципы этой системы. Такой характер

18

указанных заметок дает читателю с самого начала как бы панорамное изображение всего опыта Макаренко, а также его личности.

Весь остальной материал сборника, в котором освещаются отдельные стороны и детали, сгруппирован в хронологическом порядке, применительно к отдельным важнейшим этапам и периодам жизненного и творческого пути А. С. Макаренко. Такая рубрикация рассчитана не только на то, чтобы показать А. С. Макаренко в развитии, в процессе его гражданского, профессионально-педагогического и писательского роста, но и дать возможность соотнести те или иные впечатления и факты, сообщаемые авторами воспоминаний, с конкретными историческими условиями того или иного периода.

В первом разделе «А. С. Макаренко до Октября и в первые годы Советской власти» помещены воспоминания о наиболее значительных событиях и фактах периода обучения Макаренко в Полтавском учительском институте и в годы, непосредственно предшествовавшие его работе в колонии имени А. М. Горького.

Во второй раздел «А. С. Макаренко в колонии имени А. М. Горького» вошли воспоминания, относящиеся к этому поистине героическому периоду его жизни. Здесь же помещены воспоминания о работе А. С. Макаренко над «Педагогической поэмой», поскольку ее история самым тесным образом связана с работой Макаренко в колонии имени Горького и поскольку начало ее создания хронологически относится к данному периоду.

Третий раздел включает воспоминания о работе А. С. Макаренко в коммуне имени Дзержинского, о его литературной и публицистической деятельности, о последних годах жизни.

В конце книги помещены комментарии и библиография воспоминаний, не вошедших в настоящий сборник.

Н. Лялин

19

М. ГОРЬКИЙ
По Союзу
Советов

20 пустая

21

...А. С. Макаренко, организатор колонии под Харь-
ковом, в Куряже, — все эти «ликвидаторы беспризорно-
сти» не мечтатели, не фантазеры, это, должно быть,
новый тип педагогов, это люди, сгорающие в огне дейст-
венной любви к детям, а прежде всего — это люди,
которые, мне кажется, хорошо сознают и чувствуют свою
ответственность перед лицом детей. Бесчисленные тра-
гедии нашего века, возникнув на вулканической почве
непримиримых классовых противоречий, достаточно убе-
дительно рассказывают детям историю кровавых оши-
бок отцов. Это должно бы возбудить у отцов чувство
ответственности перед детьми; должно бы, — пора!
Новый тип педагога уже нашел свое отражение в ли-
тературе, намеки на этот тип есть в книге Огнева «Днев-
ник Кости Рябцева» и даже в страшноватом рассказе
талантливой Л. Копыловой «Химеры».
Старая наша литература от Помяловского до Чехова
дала огромную галерею портретов педагогов-садистов и
равнодушных чиновников, людей «в футляре», она по-
казала нам ужасающую фигуру Передонова, классиче-
ский тип раба — «мелкого беса». В старой художествен-
ной и мемуарной литературе так же редко и эпизодиче-
ски, как в действительности, мелькает учитель, который
любил своих учеников и понимал, что дети сего дня —
завтра будут строителями жизни, завтра начнут прове-
рять работу отцов и безжалостно обнаруживать все их
ошибки, их двоедушие, трусость, жадность, лень.
Мне посчастливилось видеть в Союзе Советов учи-
телей и учительниц, которые, работая в условиях крайне
трудных, жестоко трудных, работают со страстью и па-
фосом художников.

22

Я был в Куряжском монастыре летом 91 года, бесе-
довал там со знаменитым в ту пору Иоанном Крон-
штадтским. Но о том, что я когда-то был в этом мона-
стыре, я вспомнил лишь на третьи сутки жизни в нем,
среди четырех сотен его хозяев, бывших «беспризорных»
и «социально опасных», заочных приятелей моих. В па-
мяти моей монастырь этот жил под именами Рыжов-
ского, Песочинского. В 91 году он был богат и славен,
«чудотворная» икона богоматери привлекала множество
богомольцев; монастырь был окружен рощей, часть ко-
торой разделали под парк; за крепкими стенами возвы-
шались две церкви и много различных построек, под
обрывом холма, за летним храмом, стояла часовня, и в
ней, над источником, помещалась икона — магнит мона-
стыря. В годы гражданской войны крестьяне вырубили
парк и рощу, источник иссяк, часовню разграбили, стены
монастыря разобраны, от них осталась только тяже-
лая, неуклюжая колокольня с воротами под нею; с лет-
ней церкви сняли главы, она превратилась в двухэтаж-
ное здание, где помещены клуб, зал для собраний, сто-
ловая на двести человек и спальня девиц-колонисток.
В старенькой зимней церкви еще служат по праздникам,
в ней молятся десятка два-три стариков и старух из
ближайших деревень и хуторов. Эта церковь очень ме-
шает колонистам, они смотрят на нее и вздыхают:
— Эх, отдали бы ее нам, мы бы ее утилизировали
под столовую, а то приходится завтракать, обедать и
ужинать в две очереди, по двести человек, массу вре-
мени зря теряем.
Они пробовали завоевать ее: ночью, под праздник,
сняли с колокольни все мелкие колокола и расположили
их на амвоне в церкви, устраивали и еще много различ-
ных чудес, но всё это строго запретило им начальство
из города.
С ребятами этой колонии я переписывался четыре
года, следя, как постепенно изменяется их орфография,
грамматика, растет их социальная грамотность, расши-
ряется познание действительности, — как из маленьких
анархистов, бродяг, воришек, из юных проституток вы-
растают хорошие, рабочие люди.
Колония существует семь лет, четыре года она была
в Полтавской губернии. За семь лет из нее вышло не-
сколько десятков человек на рабфаки, в агрономические

23

и военные школы, а также в другие колонии, но уже
«воспитателями» малышей. Убыль немедленно попол-
няется мальчиками, которых присылает угрозыск, приво-
дит милиция с улиц, немало бродяжек является добро-
вольно: общее число колонистов никогда не спускается
ниже четырех сотен. В октябре прошлого года один из
колонистов, Н. Денисенко, писал мне от лица всех «ко-
мандиров»:
«Если бы вы знали, как у нас всё переменилось после
вашего отъезда. Много старых наших колонистов вышли
на самостоятельную жизнь: на производство, на раб-
факи и ФЗУ. Совсем мало осталось старых ребят, всё
новенькие. Жизнь с новенькими, конечно, труднее нала-
дить, чем с теми, которые уже привыкли к трудовой,
общественной жизни. Дисциплина в колонии по уходе
старших ребят стала упадать. Но мы, оставшаяся часть
старших, не должны этого допустить и не допустим. Сей-
час в нашей колонии вся школа перестроена, наново
организована школа-семилетка, а для переростков шко-
ла учебных мастерских. Тяга к учебе не слишком ве-
лика, но всё же из четырехсот ни один не проходит мимо
школьных дверей».
Сейчас в колонии шестьдесят два комсомольца, не-
которые из них учатся в Харькове, один уже на втором
курсе медицинского факультета. Но все они живут
в колонии, — от нее до города восемь верст. И все при-
нимают активное участие в текущих работах товарищей.
Четыреста человек разделены на двадцать четыре от-
ряда: столяров, слесарей, рабочих в поле и на огородах,
пастухов, свинарей, трактористов, санитаров, сторожей,
сапожников и так далее. Хозяйство колонии: 43, — если
не ошибаюсь, — гектара пахотной и огородной земли.
27 — леса, коровы, лошади, 70 штук породистых свиней,
их весьма охотно покупают крестьяне. Есть сельскохо-
зяйственные машины, два трактора, своя осветительная
станция. Столяры работают заказ на взрыв-завод —
12 тысяч ящиков.
Всё хозяйство колонии и весь распорядок ее жизни
фактически в руках двадцати четырех выборных началь-
ников рабочих отрядов. В их руках ключи от всех скла-
дов, они сами намечают планы работ, руководят рабо-
той и обязательно принимают в ней личное, активное
участие наравне со всем отрядом. Совет командиров

24

решает вопросы: принять или не принимать добровольно
приходящих, судит товарищей, небрежно исполнявших
работу, нарушителей дисциплины и «традиции». При-
знанному виновным заведующий колонией А. С. Мака-
ренко объявляет перед фронтом колонистов постановле-
ние совета командиров: выговор или назначение на
работу не в очередь. Более серьезные и повторные про-
ступки: лень, упорное отклонение от тяжелой работы,
оскорбление товарища и вообще всякие нарушения
интересов коллектива — наказываются исключением ви-
новного из колонии. Но эти случаи крайне редки, ка-
ждый из совета командиров хорошо помнит свою жизнь
на воле, помнит это и провинившийся, которому грозит
жизнь в детдоме, учреждении, единодушно не любимом
«беспризорными».
Одна из традиций колонии — «не заводить романов
со своими девчатами». Она строго соблюдается, за всё
время существования колонии была нарушена один раз,
и это кончилось драмой — убийством ребенка. Юная
мать спрятала новорожденного под кроватью, и он за-
дохся там, а она получила по суду «четыре года изоля-
ции», но была отдана на поруки колонии и впоследст-
вии, кажется, вышла замуж за отца ребенка. Другая
традиция: когда приводят мальчика или девочку из
угрозыска, строго запрещается расспрашивать его: кто
он, как жил, за что попал в руки уголовного розыска?
Если «новенький» сам начинает рассказ о себе — его не
слушают, если он хвастается своими подвигами — ему
не верят, его высмеивают. Это всегда отлично действует
на мальчика. Ему говорят:
— Ты видишь: здесь — не тюрьма, хозяева здесь —
это мы, такие же, как ты. Живи, учись, работай с нами,
не понравится — уйдешь.
Он быстро убеждается, что всё это — правда, и легко
врастает в коллектив. За семь лет бытия колонии было,
кажется, не более десяти «уходов» из нее.
Один из «начальников» Д. попал в колонию трина-
дцати лет, теперь ему семнадцать. С пятнадцати он
командует отрядом в полсотни человек, большинство
старше его возрастом. Мне рассказывали, что он —
хороший товарищ, очень строгий и справедливый коман-
дир. В автобиографии своей он пишет:
«Бувши комсомольцем, захопився анархизмом, за що

25

 

26

и був виключений». «Люблю життя, а йому наибильше
музыку и книгу». «Люблю страшенно музыку».
По его инициативе колонисты сделали мне прекрас-
ный подарок: двести восемьдесят четыре человека напи-
сали и подарили мне свои автобиографии. Он, Д., поэт,
пишет лирические стихи на украинском языке. Стихо-
творцев-колонистов — несколько человек. Издается от-
лично иллюстрированный журнал «Проминь», редакти-
руют его трое, иллюстратор Ч., тоже «командир»,
человек безусловно талантливый и серьезный, к таланту
своему относится недоверчиво, осторожно.
Он — беженец из Польши и свое беспризорное суще-
ствование начал восьми лет. Был в Ярославле в детко-
лонии, но оттуда бежал и занялся работой по карманам
в трамваях. Затем попал к технику-дантисту и у него
«пристрастился к чтению и рисованию». Но «улица по-
тянула», убежал от дантиста, захватив «несколько цар-
ских золотых монет». Растратил их на книги, бумагу,
краски. Плавал по Белому морю помощником кочегара,
но «по слабости зрения вынужден был сойти на берег».
Работал «инструктором по сбору натурального налога»
на Печоре, среди ежемских зырян, изучил язык зырян,
жил у самоедов; перевалил на собаках через Уральский
хребет в Обдорск, попал в Архангельск; воровал там,
жил в ночлежке; затем стал писать вывески и декора-
ции. Работал в изо, попутно приготовился за семилетку,
подделал документы и поступил в вятский художествен-
но-промышленный техникум. «Экзамен сдал одним из
первых, а по живописи и рисованию был признан та-
лантливым, но — не поверил в это». Выбрали в студенче-
ский комитет, вел культработу. Зимою, в каникулы, был
арестован, «засыпался с документами, до весны проси-
дел в исправдоме». Но и там не переставал работать
над книгою, и там вел культработу. Потом был репорте-
ром «Северной правды».
Всё это рассказывается без хвастовства и, конечно,
без тени желания вызвать сочувствие. Нет, рассказывает-
ся просто, так: шел болотом, потом лесом, заплутался,
вышел на проселочную дорогу, песок, идти тяжело.
Пересказывать всю биографию Ч. — долго. Она, по-
ка, закончилась тем, что вот он добровольно пришел в
колонию на Куряже, живет там, деятельно работает,
учится, учит маленьких. «По-прежнему— хочу быть че-

27

ловеком, люблю книгу и карандаш», — говорит он.
Это — красивый, стройный юноша в очках, лицо — гор-
дое, говорит он кратко, сдержанно. Удивительно внима-
телен он с маленькими, удивительно мягок с товарища-
ми, равными ему по возрасту. Может быть, это потому,
что в жизни его был такой случай: в Архангельске он
«познакомился с одним парнем, тоже художником, к то-
му же боготворившим литературу. Звали его Васькой.
Но долго прожить с ним не пришлось, он повесился, на-
колов на груди своей бумажку: «Должен хозяйке во-
семь копеек, если будут — отдай».
Ч., несомненно, очень богато одаренный юноша, и
теперь уже он не пропадет, я думаю. Биография его —
не исключительная, таких большинство среди прочитан-
ных мною и рассказанных мне.
Откуда «беспризорные»? Это — дети «беженцев» из
западных губерний, разбросанные по России вихрем
войны, сироты людей, погибших в годы гражданской
распри, эпидемии, голода. Дети с дурной наследственно-
стью и неустойчивые перед соблазнами улицы, очевидно,
уже погибли, остались только вполне способные к са-
мозащите, к борьбе за жизнь, крепкие ребята. Они
охотно идут на всякую работу, легко подчиняются трудо-
вой дисциплине, если она тактична и не оскорбляет их
сознания собственного достоинства; они хотят учиться и
хорошо учатся. Им понятно значение коллективного
труда, понятна его выгодность. Я бы сказал, что жизнь,
хотя и суровая, но превосходная воспитательница силь-
ных, воспитала этих детей коллективистами «по духу».
Но в то же время почти каждый из них — индивидуаль-
ность, уже очерченная более или менее резко, каждый
из них — человек «со своим лицом». Колонисты Куряж-
ской трудовой колонии вызывают странное впечатление
«благовоспитанных». Это особенно наблюдается в их
отношении к «маленьким», к новичкам, которые только
что пришли или которых привели. Маленькие сразу по-
падают в ошеломляющие условия умной заботливости
со стороны страшноватых — на улице — подростков.
Ведь вот такие подростки колотили их, эксплуатировали,
учили воровать, пить водку, учили и еще многому. Один
из «маленьких», пастушонок, отлично играет в оркестре

28

колонии на флейте, — выучился играть в пять месяцев.
Очень забавно видеть, как он отбивает такт голой, чу-
гунного цвета, лапой. Он сказал мне:
— Когда я сюда пришел, так испугался; ой-ёй, ду-
маю, сколько их тут! Уж как начнут бить — не вы-
рвешься! А ни один и пальцем не тронул.
Удивительно легко и просто чувствовал я себя среди
них, а я — человек, не умеющий говорить с детьми,
всегда боюсь, как бы не сказать им что-то лишнее, и эта
боязнь делает меня косноязычным. Но дети Куряжской
колонии не будили у меня эту боязнь. Впрочем, и гово-
рить с ними не было нужды, они сами хорошие рассказ-
чики, и каждому из них есть что рассказать.
Отлично выработанное между ними чувство товари-
щества распространяется, конечно, и на «дивчат»,— их
в колонии свыше полусотни. Одна из них, лет шестна-
дцати, рыжеватая, веселая, с умными глазами, расска-
зывая мне о прочитанных ею книжках, вдруг сказала
задумчиво:
— Вот я говорю с вами, а два года была проститут-
кой.
Потрясающие слова эти были сказаны так, как будто
девушка вспомнила дурной сон. Да и я, в первую ми-
нуту, принял ее слова так, как будто они только неожи-
данное «вводное предложение», ненужно вставленное в
живые строки рассказа.
Так же, как юноши, девицы здоровы, так же «бла-
говоспитанно» держатся, работают во всю силу и с тем
жаром, который даже тяжелую работу делает веселой
игрой. Они — «хозяйки» колонии, тоже разделены на от-
ряды, тоже имеют своих «командиров». Они моют,
шьют, чинят, работают в поле, на огороде. В столовой,
в спальнях колонии чисто и, хотя не «богато», серо,
но — уютно. Руки девушек украсили углы и стены вет-
ками зелени, букетами полевых цветов, пучками сухих
пахучих трав. Всюду чувствуется любовный труд и стре-
мление украсить жизнь четырех сотен маленьких людей.
Кто мог столь неузнаваемо изменить, перевоспитать
сотни детей, так жестоко и оскорбительно помятых
жизнью? Организатором и заведующим колонией
является А. С. Макаренко. Это бесспорно талантливый
педагог. Колонисты действительно любят его и говорят
о нем тоном такой гордости, как будто они сами создали

29

его. Он — суровый по внешности, малословный человек
лет за сорок, с большим носом, с умными и зоркими гла-
зами, он похож на военного и на сельского учителя из
«идейных». Говорит хрипло, сорванным или простужен-
ным голосом, двигается медленно и всюду поспевает, всё
видит, знает каждого колониста, характеризует его
пятью словами и так, как будто делает монументальный
фотографический снимок с его характера. У него, ви-
димо, развита потребность мимоходом, незаметно, при-
ласкать малыша, сказать каждому из них ласковое сло-
во, улыбнуться, погладить по стриженой голове.
На собраниях командиров, когда они деловито об-
суждают ход работы в колонии, вопросы питания, ука-
зывают друг другу на промахи в работе отрядов, на
различные небрежности, ошибки, — Антон Макаренко
сидит в стороне и лишь изредка вставляет в беседу два-
три слова. Почти всегда это слова упрека, но он произ-
носит их как старший товарищ. Его слушают внима-
тельно и не стесняются спорить с ним — как с двадцать
пятым товарищем, который признан двадцатью четырьмя
умней, опытней, чем все они.
Он ввел в обиход колонии кое-что от военной школы,
и это — причина его разногласия с украинским нароб-
разом. В шесть часов утра на дворе колонии труба
поет сигнал: «Вставать!» В семь часов после завтрака
новый сигнал, и колонисты строят каре посредине двора,
в центре каре — знамя колонии, по бокам знаменосца —
два товарища-колониста с винтовками. Перед фронтом
Макаренко в краткой форме говорит ребятам о деловых
задачах дня и, — если есть провинившиеся в чем-либо,—
объявляются выговоры, установленные советом коман-
диров. Затем командиры разводят отряды свои по ра-
ботам. Весь этот «церемониал» нравится детям.
Но еще более церемонно и даже торжественно ко-
лония сдавала пять вагонов ящиков представителю за-
вода-заказчика. Гремел оркестр колонии, говорились
речи о великом значении труда, создающего культуру,
о том, что только свободный, коллективный труд приве-
дет людей к жизни справедливой, только уничтожение
частной собственности сделает людей друзьями и братья-
ми, уничтожит всё горе жизни, все ее драмы. Невозмож-
но было без глубочайшего волнения смотреть на ряды
этих милых, серьезных рожиц, на четыре сотни пар

30

разноцветных глаз, когда они с гордостью, с улыбками
смотрели на подводы, тяжело груженные деревом, обра-
ботанным столярами-колонистами. Великолепно, друж-
но прозвучало гордое «ура» четырех сотен грудей.
А. С. Макаренко умеет говорить детям о труде с тою
спокойной, скрытой силою, которая и понятней и крас-
норечивее всех красивых слов. А о нем, на мой взгляд,
прекрасно рассказывает вот эта выдержка из написан-
ного им маленького предисловия к биографиям воспи-
танных им колонистов:
«Когда я печатал сотую биографию, я понял, что я
читаю самую потрясающую книгу, которую мне прихо-
дилось когда-либо читать. Это концентрированное дет-
ское горе, рассказанное такими простыми, такими без-
жалостными словами. В каждой строчке я чувствую, что
эти рассказы не претендуют на то, чтобы вызвать у
кого-нибудь жалость, не претендуют ни на какой эффект,
это простой, искренний рассказ маленького, брошенного
в одиночестве человека, который уже привык не рассчи-
тывать ни на какое сожаление, который привык только
к враждебным стихиям и привык не смущаться в этом
положении. В этом, конечно, страшная трагедия нашего
времени, но эта трагедия заметна только для нас, для
горьковцев здесь нет трагедии — для них это привычное
отношение между ними и миром.
Для меня в этой трагедии, пожалуй, больше содер-
жания, чем для кого-либо другого. Я в течение восьми
лет должен был видеть не только безобразное горе вы-
брошенных в канаву детей, но и безобразные духовные
изломы у этих детей. Ограничиться сочувствием и жа-
лостью к ним я не имел права. Я понял давно, что для
их спасения я обязан быть с ними непреклонно требова-
тельным, суровым и твердым. Я должен быть по отно-
шению к их горю таким же философом, как они сами по
отношению к себе.
В этом моя трагедия, и я ее особенно почувствовал,
читая эти записки. И это должно быть трагедией всех
нас, от нее мы уклониться не имеем права. А те, кто
дает себе труд переживать только сладкую жалость и
сахарное желание доставить этим детям приятное, те
просто прикрывают свое ханжество этим обильным и по-
этому дешевым для них детским горем».
Кроме колонии в Куряже, я видел под Харьковом

31

еще колонию имени Ф. Э. Дзержинского. В ней только
сотня или сто двадцать детей, и, очевидно, она основана
для того, чтобы показать, какой, в идеале, должна быть
детская трудовая колония для «правонарушителей», для
«социально-опасных». Она помещается в двух этажах
специально построенного для нее дома в девятнадцать
окон по фасаду. Три мастерских — деревообделочная,
обувная и слесарно-механическая — обставлены новей-
шими машинами, снабжены богатым набором инстру-
ментов. Отличная вентиляция, большие окна, много света.
Дети — в удобной прозодежде, спальни — просторны, хо-
рошее постельное белье, ванны, души, чистенькие свет-
лые комнаты для учебных занятий, зал для собраний,
богатая библиотека, обилие учебных пособий, всюду
блеск, чистота, — всё это образцово, «напоказ», да и
дети подобраны тоже «как будто напоказ» — такие все
здоровяки. В этой колонии можно многому научиться
устроителям таких учреждений...

32 пустая

33

А. С. МАКАРЕНКО
до Октября
и в первые годы
Советской власти

34 пустая

35

А. К. Волнин
АНТОН СЕМЕНОВИЧ МАКАРЕНКО
В УЧИТЕЛЬСКОМ ИНСТИТУТЕ
В Полтавский учительский институт, директором ко-
торого я состоял с 1914 по 1917 год, А. С. Макаренко
поступил в сентябре 1914 года, ему было тогда прибли-
зительно 25—26 лет.
Это был стройный и крепко сложенный человек, с
виду моложе своих лет, несколько широкоплечий, с энер-
гичным выражением лица, выделявшимся на нем острым
носом и стремительным через стекла пенсне взглядом;
движения его были быстры, с характерными поворотами
головы вместе со всем корпусом, который всегда он дер-
жал прямо; ходил в черном суконном пальто, в шляпе и
простых сапогах с заправленными в них брюками. Антон
Семенович окончил институт в 1917 году.
Вновь мы встретились с ним в Москве на учитель-
ском собрании по поводу двадцатилетия нашей школы,
через 22 года после того как расстались. Время нало-
жило на него свой отпечаток — острые углы лица сглади-
лись, вся фигура стала грузнее, он уже не расставался
с очками, на которые сменил пенсне, но характерная
манера держать голову и энергичность движений
остались вместе с демократической скромностью в одеж-
де. Однако ни в этот раз, ни при вторичной встрече —
29 марта 1939 года, когда всего за два дня до смерти
он в той же школе делал доклад на тему: «Из опыта ра-
боты»,— Антон Семенович не жаловался на свое здо-
ровье,— напротив, говорил, что чувствует себя здоро-
вым, так что его внезапная смерть была полной неожи-
данностью и глубоко опечалила весь успевший за две
встречи сродниться с ним коллектив работников нашей
школы.
Полтавский учительский институт был открыт в том

36

же 1914 году, когда Антон Семенович поступил в него.
Осенью 1914 года происходил первый прием слушате-
лей, так что Антон Семенович был слушателем первого
выпуска института...
Слушатели института жили здесь своим мирком.
Правда, о жизни их вне стен института мы знали не-
много. Жили они на частных квартирах и находились
под наблюдением гражданских властей города в общем
порядке. От нас требовалось только наблюдать за по-
сещением ими церкви в праздничные дни и классных за-
нятий в учебные дни. Редкие случаи нарушения кем-ли-
бо из них этих правил не создавали поводов для недо-
разумений. Преподавателям случалось заходить на
квартиру к тому или другому слушателю, но это дела-
лось в порядке знакомства; слушатели же бывали в
свою очередь у преподавателей, и чаще всего за книгами.
А. С. Макаренко все мы ценили за его способности и
серьезное отношение к работе и приветливо встречали
его у себя.
Мы не находились, понятно, в невинном заблужде-
нии, чтобы не допускать, что наши слушатели соби-
раются друг у друга для обсуждения и споров на поли-
тические темы, которые вызывали события империали-
стической войны и надвигавшейся революции, чтобы не
допускать, что они посещают и общественные собрания
где-либо в городе. Можно было догадываться, что их не
только волнуют, но и разделяют между собой вопросы
о роли Украины и их самих в революционном движении.
Однако мы не ставили им препятствий собираться по
своим делам — учебным или бытовым — в стенах инсти-
тута из трусливого опасения, что под такой повесткой
протащены будут политические вопросы и собрания
выльются в политические митинги. В действительности
этого и не случалось, преобладал корректный, серьезно-
деловой тон поведения и отношений, протекала нормаль-
ная учебная жизнь без перебоев в занятиях и наруше-
ний их какими-либо эксцессами — единичными, а тем
более массового характера.
Сколотив небольшие сбережения до поступления в
институт или в течение каникул в годы учения в нем,
слушатели поддерживали себя частными уроками...
Прием в учительские институты производился по кон-
курсному экзамену... Учителям с большим педагогиче-

37

ским стажем, при равных условиях в отношении образо-
вательной подготовки, отдавалось преимущество. К ка-
тегории таких относился и А. С. Макаренко, прослужив-
ший учителем 9 лет до поступления в институт. Это дало
нам основание принять его в институт, несмотря на то
что он не выдержал испытания по «закону божию», но
зато по всем остальным предметам сдал испытания бле-
стяще. Эти факты сами говорят за себя, свидетельствуя
о направленности его ума и взглядов уже в то время.
Но он так выделился своими знаниями и начитанностью
в области общеобразовательных предметов, основатель-
ными ответами на испытаниях, что произвел очень силь-
ное впечатление, и оно выразилось при объявлении ре-
зультатов испытаний вновь принятым слушателям,
позволив мне высказать уверенность, что Макаренко бу-
дет лучшим учеником на своем курсе, несмотря на не-
удачную сдачу испытания по «закону божию»... Это яви-
лось тактическим объяснением с моей стороны перед
остальными слушателями допущенной исключительности
в отношении принятия его в институт, а для него про-
звучало призывом к ожидаемой от него работе над со-
бой в институте. При встрече со мной в феврале 1939 го-
да Антон Семенович припомнил этот случай с ним при
поступлении в институт.
Ожидания наши оправдались: Антон Семенович не
только отлично учился в течение всего курса института,
но и был выдающимся учеником его и окончил институт
первым по успеваемости.
Мало сказать, что отношение его к делу было самое
аккуратное и серьезное. Он широко воспользовался тою
возможностью расширения и углубления своих знаний,
какую предоставляла любознательности и трудолюбию
учащихся принятая в институте система докладов. Темы
для разработки в докладах давались по всем основным
предметам и потому давали слушателям возможность
разностороннего расширения своего умственного круго-
зора. Преподаватели заботливо указывали литературу
вопроса, консультировали докладчиков в процессе ра-
боты и снабжали их книгами, если их не оказывалось в
институтской библиотеке, но слушатели и сами умели
достать нужную книгу в других библиотеках города.
К слову сказать, не была бедна книгами и наша
институтская библиотека, несмотря на свою молодость.

38

Она имела всю необходимую литературу по предметам
преподавания благодаря стараниям нашего библиоте-
каря, любителя и знатока книги — преподавателя
Ф. В. Лысогорского. Позднее, когда с наступлением ре-
волюции стало трудно приобретать книги, произведен-
ное раньше пополнение библиотеки оказалось особенно
ценным; за это новая смена слушателей и работников
института, как слышно было нам, не раз помянула доб-
рым словом своих предшественников.
Антон Семенович был наиболее активным и требо-
вательным читателем книг институтской и других биб-
лиотек. Он сам вспоминал при встрече со мной, какую
уйму книг поглощал он при проработке докладов, устав-
ляя ими весь свой рабочий стол не в один ряд. Эти
доклады принесли ему, признавался он, громадную
пользу, заложив в основном тот багаж знаний, на осно-
ве которого ему уже легко было в дальнейшем попол-
нять их.
Помню случай, имевший место во время одного из его
докладов. Завязались прения, товарищи возражали про-
тив положений докладчика, видимо, стараясь и у него
найти слабое место в докладе, подобно тому, как он не
раз обнаруживал такие места у других. Докладчик от-
ражал их возражения с неопровержимой силой аргу-
ментации, доказывая правильность своих взглядов, и с
присущими украинцу юмором и иронией давал чувство-
вать беспочвенность самих возражений и неосведомлен-
ность оппонентов в вопросе. Страсти разгорались, и нуж-
но было прекратить бесполезные споры. Пришлось в
заключение сказать, что померяться силами с доклад-
чиком— дело хорошее, но для этого нужно выступать
подготовленным, чтобы не получилось у оппонентов дет-
ского лепета, который только конфузит их, но нисколько
не ослабляет, а только еще сильнее оттеняет основатель-
ность и убедительность доклада. Вот этой-то основа-
тельности в суждениях и нужно учиться им у Мака-
ренко, а одним детским лепетом нечего и покушаться
опрокинуть его с несоизмеримым для них багажом его
знаний, — такова была мысль, — точных выражений ее
уже не помню, — какую я высказал, закрывая собрание.
Но у Антона Семеновича живо остался в памяти финал
этого доклада.
Вспоминаются педагогические конференции по раз-

39

бору пробных уроков слушателей. Это были весьма
оживленные собрания, в которых развертывались не-
редко серьезные дискуссии по тому или другому во-
просу педагогической практики. Конференции являлись
настоящей лабораторией, где в горячих выступлениях
слушателей подвергался всестороннему обсуждению и
осмысливанию урок и закладывался прочный фундамент
для накопления педагогического опыта и выработки пе-
дагогического мастерства, а, судя по Антону Семено-
вичу, также для накопления и того глубокого опыта по
изучению воспитываемой или перевоспитываемой лич-
ности, который позволял ему подмечать самые глубин-
ные изгибы ее движений и на основе их творить из нее
нового человека. На педагогических конференциях в ин-
ституте Антон Семенович был одним из активнейших
участников.
Выступления Антона Семеновича отличались не
одной основательностью и логичностью в раскрытии
мыслей, но были исключительно хороши по форме.
Антон Семенович совершенно свободно владел устным
словом и, что особенно поражало в украинце, искусно
владел в нем гибкой и стройной фразой на чисто рус-
ском литературном языке, чего я не наблюдал больше ни
у кого из своих слушателей-украинцев. Это был у него
какой-то особенный дар. В течение 2—3 часов он мог
излагать устно доклады вполне литературной русской
речью, пересыпая ее нет-нет украинскими выражениями
с присущим ему украинским юмором, что держало на
неослабной высоте внимание слушателей его выступле-
ния и создавало большое впечатление от прослушивания
его.
Помню, с каким интересом вслушивался в ответ его
на экзамене по истории при переходе на II курс попе-
читель учебного округа А. Н. Деревицкий, который был
известен как профессор, хорошо знающий историю...
Вот эти не раз пережитые впечатления от былых вы-
ступлений Антона Семеновича невольно вставали в па-
мяти в ожидании его доклада, с которым, по моей
просьбе, он выступил 29 марта 1939 года в нашей школе
и, как оказалось, в последний раз в своей жизни, за два
дня до смерти. Его слушали до 200 железнодорожных
учителей, которые съехались с разных дорог на совеща-
ние и теперь воспользовались представившейся возмож-

40

ностью послушать популярного советского писателя и
педагога-орденоносца... Впечатление от его выступления
было громадно...
Делясь своими воспоминаниями из жизни Антона
Семеновича в годы студенчества, не могу не привести
того, как он сам расценивал этот период для дальней-
шей своей жизни. Он высказал это в своем обращении
ко мне, как к бывшему директору, сконцентрировав в
моем лице то, что, естественно, относится ко всем учите-
лям института, как соучастникам общего дела. На этом
основании беру себе право форму единственного числа
местоимения «он» в словах Антона Семеновича заменить
формой множественного числа — «они»; в остальном вы-
ражения его приводятся точно по стенограмме.
«Жизненные ценности не всегда поддаются точному
измерению, — сказал в этом обращении Антон Семено-
вич. — Часто в руках наших нет даже тех масштабов,
которыми можно измерить важнейшие явления. Так и
мне трудно измерить и трудно... рассказать, как много
сделали для меня и для других мои учителя. Они были
работниками Полтавского учительского института перед
самой революцией. В то время, разумеется, они не могли
быть большевиками и открыто воспитывать большевист-
ские характеры. Но из их рук много вышло большеви-
ков, и многие из них положили головы на фронте граж-
данской войны. Это потому, что они были всегда настоя-
щими людьми и они воспитали в нас лучшие человече-
ские стремления. В моем же педагогическом развитии
они создали самые главные принципы и навыки духа.
У них я заимствовал главные положения моей педаго-
гической веры: как можно больше требования к чело-
веку и как можно больше уважения к нему».1
В тоне приведенных слов есть, быть может, и неко-
торый налет времени, неизбежно скрашивающего в на-
ших воспоминаниях прошлое.
1 Эти слова составляют выдержку из речи А. С. Макаренко
на юбилейном праздновании школы № 1 Ярославской железной
дороги, 18 февраля 1939 года, и приводятся по тексту речи, отпе-
чатанному на пишущей машинке, за собственной подписью
А. С. Макаренко.

41

В. Н. Тарасов
В ПОЛТАВСКОМ УЧИТЕЛЬСКОМ
ИНСТИТУТЕ
За тридцать восемь лет педагогической деятельно-
сти— два года в учительской семинарии и тридцать
шесть лет в учительском и педагогическом институтах —
у меня было большое число учащихся. Но из всех моих
многочисленных учеников наиболее глубокий след в па-
мяти оставил Антон Семенович Макаренко, мой ученик
в Полтавском учительском институте...
Макаренко был принят в институт в августе 1914 го-
да, а в июле 1917 года окончил его. Таким образом,
Антон Семенович был моим учеником в течение трех лет,
с момента поступления в институт и до окончания его.
Впервые я встретился с Макаренко во время вступи-
тельного экзамена по русскому языку. Мне пришлось да-
вать тему сочинения для поступающих и следить за вы-
полнением работы: преподаватель русского языка и ли-
тературы в это время был занят.
Среди державших испытания, одетых преимущест-
венно в пиджаки и рубашки-косоворотки и обутых чаще
в сапоги, чем в ботинки, Антон Семенович выделялся
своим костюмом. На нем была белоснежная накрахма-
ленная сорочка с черным галстуком. Брюки были тща-
тельно отглажены, ботинки начищены. Черный сюртук,
плотно облегавший его фигуру, и пенсне на черном шну-
ре еще более усиливали внешний контраст между Анто-
ном Семеновичем и остальными поступающими.
Однако это не помешало Макаренко установить в
первые же дни испытаний дружественные отношения с
остальными экзаменующимися. Антон Семенович ока-
зался человеком весьма общительным. Незадолго до на-
чала испытания я наблюдал, как поступающие в инсти-
тут окружили Макаренко тесным кольцом и слушали

42

его с большим интересом. То же можно было видеть и
во все последующие дни испытаний.
На первый взгляд Антону Семеновичу можно было
дать лет за тридцать, хотя при поступлении в институт
ему было только двадцать шесть. Несколько суровое вы-
ражение лица делало Макаренко старше своих лет, но
достаточно было появиться на лице Антона Семеновича
легкой улыбке, как оно становилось добродушным, при-
ветливым. Особенно привлекали внимание его умные,
серые глаза. Казалось, Антон Семенович ими насквозь
мог видеть человека.
Державшим экзамены было предложено написать
«сочинение на рассуждение». От поступающих требова-
лось писать сочинение без черновика. На выполнение
работы отводилось четыре часа.
Антон Семенович сидел на парте первого ряда, и я
мог хорошо наблюдать его за работой. Меня особенно
удивило то, что, как мне казалось, Макаренко писал
сочинение без особого напряжения; у него не было дли-
тельных пауз обдумывания, как это наблюдалось у дру-
гих. Предварительно составленный план всей работы осво-
бождал Макаренко от планирования темы по частям.
Антон Семенович справился с заданием в два с не-
большим часа. Это вызвало у меня такой интерес к его
сочинению, что я решил просмотреть его работу. Сочи-
нение было написано мелким, но четким, красивым
почерком. В нем не оказалось ни одного зачеркнутого
слова, ни одного исправления. Работа была весьма хо-
рошей по содержанию, логической последовательности,
стилю и орфографии...
...В списке принятых в институт слушателей набора
1914 года Макаренко занимал одно из первых мест:
удовлетворительная отметка 1 по закону божию, при от-
личных отметках по всем остальным дисциплинам, ли-
шила Антона Семеновича права стать на первое место.
Но богатые способности, умение работать и настойчи-
вость дали возможность Макаренко исправить положе-
ние: во всё время пребывания в институте Антон Семе-
нович по успеваемости бессменно стоял в своей группе
на первом месте и окончил институт с золотой медалью.
1 А. С. Макаренко не сдал закона божия, но, учитывая его
отличные знания по другим предметам, ему поставили удовлетво-
рительную отметку.

43

А. С. Макаренко — студент Полтавского учительского
института.
У Макаренко было большое стремление к углублен-
ному усвоению изучаемых дисциплин. Он основательно
изучал рекомендуемую литературу; читал много книг и
работал по первоисточникам; вообще чтение для Антона
Семеновича было жизненной потребностью.
Он оценил книгу как источник обогащения знаниями
и из получаемой стипендии (15 рублей в месяц) всё же
находил возможным часть денег уделять на покупку
книг. Никто из слушателей института не был таким ча-
стым посетителем книжных магазинов, как Макаренко.

44

Он был в курсе новинок на книжном рынке, и мы, пре-
подаватели, иногда узнавали о появившихся новых кни-
гах от Макаренко.
У Антона Семеновича было и весьма бережливое отно-
шение к книге: взятые из моей личной библиотеки кни-
ги он всегда возвращал в обложке из газетной бумаги.
Особенно много Антон Семенович читал по литера-
туре и, кажется, делал первые шаги в области литера-
турного творчества: в одно из посещений моей квар-
тиры Макаренко сообщил мне о выступлении со своим
литературным произведением в группе учительниц. Но,
по-видимому, Антон Семенович свои занятия литера-
турным творчеством скрывал и от слушателей и от пре-
подавателей.
Макаренко уделял большое внимание и много вре-
мени чтению книг по истории.
Исторический отдел библиотеки только что открытого
института не располагал в достаточной мере литерату-
рой по истории. Я предложил Антону Семеновичу поль-
зоваться моей личной библиотекой. Макаренко с благо-
дарностью принял предложение и стал частым посетите-
лем моей квартиры. Этим было положено начало более
близким отношениям, установившимся между мной
и Антоном Семеновичем. Он изучал произведения исто-
риков В. Ключевского, Н. Кареева, Р. Виппера и других.
Весьма сильное впечатление произвел на Антона Се-
меновича стиль произведений профессора Ключевского.
Помню, как Макаренко, возвращая мне «Курс русской
истории» Ключевского, с восторгом отзывался о сжа-
том, ярком стиле этого произведения. Противопоставле-
ния, к которым прибегает Ключевский в своем изложе-
нии, как: «русские князья владели Русью, не разделяясь,
а переделяясь» или «князья нуждались не в учредитель-
ном уме, а в сабле», особенно нравились Антону Семе-
новичу. Восторгался Макаренко и характеристиками
исторических деятелей в «Курсе русской истории», в осо-
бенности характеристикой царя Алексея Михайловича.
Из исторических деятелей наибольший интерес и сим-
патии вызывали у Антона Семеновича люди широкой
инициативы, сильной воли и непоколебимой настойчиво-
сти, такие, как Юлий Цезарь, Петр I и другие.
Увлечение Макаренко историей и глубокие знания
его по этой дисциплине отметил педагогический совет

45

института в отзыве, данном Макаренко по окончании им
института. В этом отзыве говорится: Макаренко «особый
интерес проявил к педагогике и гуманитарным наукам,
по которым очень много читал и представлял прекрас-
ные сочинения. Будет хорошим преподавателем по всем
предметам, в особенности же по истории и русскому
языку».
Хорошие знания по истории у Макаренко были отме-
чены в книге посещений института начальством и попе-
чителем Киевского учебного округа, профессором Дере-
вицким, специалистом по древней истории.
Весной 1915 года Деревицкий присутствовал на
экзамене по древней истории. Обстоятельный рассказ
Макаренко об археологических раскопках Шлимана на
месте древних городов Трои, Микена, Тиринфа и архео-
лога Эванса на острове Крите очень понравился Дере-
вицкому. Учебная программа 1872 года для учительских
институтов не включала раздела о крито-микенском пе-
риоде истории Греции. Еще более благоприятное впечат-
ление произвел Антон Семенович на Деревицкого своими
ответами на ряд вопросов, предложенных последним по
другим разделам истории древнего мира. За блестящие
ответы профессор Деревицкий поблагодарил Макаренко.
Увлечение Антона Семеновича историей создало у
слушателей института твердую уверенность в том, что
Макаренко непременно станет в будущем ученым-исто-
риком. Один из слушателей института Ф. Я. Еремин, мо-
ложе Макаренко на один курс, в настоящее время пре-
подаватель Омского железнодорожного электротехнику-
ма, пишет в воспоминаниях об Антоне Семеновиче: «Мы
все говорили Макаренко, что он непременно будет про-
фессором истории».
Хорошему знанию истории помогал метод работы
Антона Семеновича над книгой. Макаренко, прочитывая
труды по истории, делал из них выписки, иногда сопро-
вождая последние своими замечаниями. С одной из тет-
радей с такого рода выписками мне пришлось ознако-
миться. Антон Семенович просил меня просмотреть эту
тетрадь и дать отзыв о проделанной им работе. Про-
смотр тетради доставил мне полное удовлетворение.
Антон Семенович прекрасно справлялся с выборкой ма-
териала из прочитанных книг. При этом запись пред-
ставляла собой краткое конспектирование, но не списы-

46

вание прочитанного. Антон Семенович вносил в тетрадь
и отдельные фразы, привлекавшие его внимание своим
стилем.
Приобретенный Макаренко навык по конспектирова-
нию дал ему возможность весьма легко справиться с за-
писью лекций преподавателей. Его записи были хотя и
кратки, но содержали всё основное из прослушанной
лекции. Поэтому неудивительно, что слушатели инсти-
тута широко пользовались его конспектами...
Можно считать, что произведения Макаренко «Педа-
гогическая поэма» и «Флаги на башнях» представляют
собой чрезвычайно своеобразный научно-исторический
труд, облеченный в литературную форму. В этих произ-
ведениях Антон Семенович изложил не только историю
возникновения и развития двух детских учреждений,
представлявших собой сплоченные умелым руководством
Макаренко воспитательные коллективы.
Антон Семено-

вич — педагог-новатор, описывая свой опыт, показал
в историческом аспекте сложный процесс внедрения в
жизнь и творческого развития системы коммунистиче-
ского воспитания. Он показал борьбу разных направле-
ний в педагогике и торжество принципов материалисти-
ческой педагогической науки, которую он так мощно
двинул вперед.
И в то же время в этих научных и вы-

сокохудожественных литературных произведениях Ан-
тон Семенович не мог не упомянуть исторических фак-
тов отдаленного прошлого, используя последние как
сравнительные образы. В «Педагогической поэме»
мы встречаем и «боевого слона Дария Гистаспа», и
«олимпийцев», и «архимедовский восторг», и «Руби-
кон» и т. д.

Антон Семенович проявлял большой интерес и к ис-

кусству, в особенности к рисованию.
Макаренко предполагал нарисовать несколько портретов наиболее выдающихся исторических деятелей, чтобы использовать эти портреты как наглядные пособия в высшем начальном училище при институте.
Но призыв на военную службу в 1916 году помешал ему осуществить этот план.
Макаренко удалось нарисовать только портрет Александра Македонского. Портрет был хорошо выполнен каранда-

шом на большом листе александрийской бумаги и укра-
шал одну из аудиторий института.

Любил Макаренко музыку, пение и был исключи-

47

тельно чуток ко всему изящному и красивому. Даже хо-
роший переплет книги радовал его глаз.
Антон Семенович по своим дарованиям, по глубине
научных знаний стоял значительно выше своих това-
рищей.
Сочинения Макаренко отличались от сочинений его
товарищей глубиной мысли, обстоятельным содержа-
нием, логической последовательностью и прекрасным
стилем.
Особенно ярко выделялся Макаренко при разборе
сочинений и уроков, даваемых слушателями во время
педагогической практики. Замечания Антона Семено-
вича отличались глубиной анализа и были настолько со-
держательны, что после его выступления слушатели
могли дополнить немногое. Поэтому, чтобы поднять
активность слушателей, приходилось предоставлять Ма-
каренко слово для выступления в последнюю очередь.
Отмечая в своем выступлении ошибки, Антон Семенович
указывал и пути к устранению этих ошибок.
Но, стоя по знаниям выше своих товарищей, Антон Семенович был очень скромен. Ему не нравилось, когда кто-либо из преподавателей выделял его из среды слушателей.

Отношения Антона Семеновича к своим товарищам
отличались простотой и задушевностью; он охотно по-
могал им, если они встречали затруднения в своей ра-
боте; у него было весьма чуткое отношение к слушате-
лям при разборе пробных уроков и письменных работ.
Отмечая недочеты урока или письменной работы, Антон
Семенович всегда умел найти и положительные стороны.

После его замечаний слушатель, даже допустивший су-
щественные недочеты, не терял веры в свои силы и
надежду на успех в дальнейшем.
Антон Семенович жил интересами коллектива слуша-
телей и был одним из активных членов последнего. В пе-
рерыве между уроками всегда можно было видеть Ма-
каренко среди слушателей.

Будучи человеком веселым и жизнерадостным, он
умел передать свое бодрое настроение товарищам. Боль-
шое удовольствие доставляли слушателям рассказы Ма-
каренко, полные юмора и остроумия.

Любил Антон Семенович и попеть вместе с товарищами в перемены между лекциями. В стройном хоре слушателей можно было всегда слышать баритональный голос Макаренко.

48

Благодаря богатым умственным способностям и глу-
боким знаниям Макаренко создал себе авторитет. Про-
стотой и задушевностью своих отношений, своим общи-
тельным характером Антон Семенович снискал себе рас-
положение товарищей.
Этим и объясняется его значительное влияние на по-
следних.

Обыкновенно слушатели института называли друг
друга или по фамилии, или по имени; но Макаренко они
называли чаще Антоном Семеновичем. Такое обращение
было проявлением со стороны слушателей симпатии и
уважения к нему.

Антон Семенович пользовался любовью и со стороны
преподавательского персонала. Макаренко был в наших
глазах примерным слушателем. Мы ценили Антона Се-
меновича за его трудолюбие, настойчивость в достиже-
нии намеченных целей и инициативу.
Преподавательский коллектив был уверен, что у
Антона Семеновича успешной будет не только педаго-
гическая, но и научная деятельность.

Нравились преподавателям в Антоне Семеновиче его
чистосердечность, доброжелательность, искренность.
Антон Семенович часто бывал у меня на квартире, по-
этому я знал его лучше, чем других слушателей института.

Наши встречи всегда сопровождались беседами по
вопросам истории. Обыкновенно Макаренко, возвра-
щая взятую у меня книгу, делился впечатлениями о про-
читанном, обращался с вопросами, которые возникли
при изучении книги. Иногда он приходил ко мне с толь-
ко что вышедшей новой книгой по истории. В таких слу-
чаях Антон Семенович старался кратко ознакомить меня
с ее содержанием. Но наши беседы не ограничивались
только вопросами истории.
Антон Семенович подробно расспрашивал меня о по-
становке учебных занятий на историко-филологическом
факультете университета и о жизни студентов, которые
обучались на заработанные трудом средства.
Макаренко, по моему совету, предполагал после окончания

института поступить в университет.

Политические события первой половины 1917 года
были предметом наших горячих собеседований. Мы ра-
довались: приближавшаяся революция несла нам новую
страсть в труде, новую жизнь.

49

Мы много беседовали и по вопросу национального
движения на Украине. Этому вопросу уделяли весьма
большое внимание слушатели института, в котором
украинцы составляли значительное большинство.
Среди слушателей-украинцев было несколько чело-
век, которых называли «самостийниками».
Наиболее эрудированным принципиальным их противником был Антон Семенович; он был в группе товарищей, стоявших на марксистских позициях разрешения национальных проблем, и жаркий диспут с «самостийниками» кончался обычно их полным идейным разгромом.
В «Педагогической поэме» Макаренко дал очень острую сатиру на ханжество и жалкую ограниченность этих людей в образе «воспитателя» Дерюченко.


В июле 1917 года Антон Семенович окончил институт
и перед отъездом из Полтавы зашел ко мне. Это было
последнее свидание с Макаренко. При прощании он за-
явил мне о своем решении поступить в университет.
В августе того же года я выехал из Полтавы в Тверь,
так как был назначен преподавателем истории в Тверской
(ныне Калининский) институт.


Антону Семеновичу не удалось поступить в универ-
ситет и стать профессором истории, как желали того его
товарищи по институту.

Но Макаренко, отличавшийся большой инициативой, громадной силой воли и настойчивостью, обладавший высокими дарованиями, получил в нашей Советской стране богатейшие возможности.

Он применил свой талант в педагогической и литературной
деятельности и широко известен как педагог-писатель,
проложивший новые пути в педагогической науке.

50

 

Ал. Ведмицкий
В ПОЛТАВСКОМ УЧИТЕЛЬСКОМ
ИНСТИТУТЕ

Уже в первый год существования Полтавского учи-
тельского института группа молодежи объединилась з
тайный кружок по политическому самообразованию.
Здесь изучались украинская литература, политэкономия,
произведения Михайловского и Плеханова.
Потом узнали, что подобные кружки были в духов-
ной семинарии, в землемерном и ремесленном учили-
щах, в местных мужских и женских гимназиях.
Члены этих кружков и снабжали воспитанников на-
шего института нелегальной литературой, революцион-
ными воззваниями.
Мы были недостаточно подготовлены, чтобы разби-
раться в тонкостях политической борьбы, во фракцион-
ной борьбе. Многие из нас не видели разницы между
платформами эсдеков и эсеров и не имели определенных
политических взглядов. Мы иногда не знали, кто яв-
ляется автором тех или иных революционных резолю-
ций, но подхватывали их и полностью разделяли их со-
держание. Например, мы даже не предполагали, что те-
зисы о войне, которые попали к нам в институт, были
составлены Лениным. Нас особенно поразили слова: «Но
для нас, русских с.-д., не может подлежать сомнению,
что с точки зрения рабочего класса и трудящихся масс
всех народов России наименьшим злом было бы пора-
жение царской монархии, самого реакционного и варвар-
ского правительства, угнетающего наибольшее количе-
ство наций и наибольшую массу населения Европы и
Азии».1
Эти тезисы были опубликованы в Женеве, в больше-
1 В. И. Ленин. Соч., т. 21, стр. 16.

51

вистской газете «Социал-демократ» № 33 от 1 ноября
1914 года и докатились до далекой Полтавы. Они вызва-
ли живое обсуждение среди воспитанников. Рассказы
на уроках отечественной истории о победах русского
оружия в прошлых войнах всегда вызывали у нас чув-
ство гордости, и мы думали, что всякую войну, в том
числе и войну 1914 года, нужно выиграть, а в ленин-
ских тезисах говорилось, что наименьшим злом для Рос-
сии было бы ее поражение в войне. Многие после этого
поняли, что поражение России в войне приведет ее к ре-
волюции. В институте стали господствовать «пораженче-
ские настроения». Их разделял, я это считаю необходи-
мым отметить, и А. С. Макаренко...
Воспитанники института, в том числе и А. С. Мака-
ренко, выступали за самоопределение наций. В это
время демократическая общественность Полтавы под-
писывала письмо социал-демократической фракции в
Государственной думе с просьбой поставить вопрос
о разрешении издания газет на украинском языке, о пре-
подавании в начальных школах Украины на родном
языке. Это письмо подписали многие воспитанники
института. Среди них был и А. С. Макаренко.
Такими каналами проникал свежий ветер в инсти-
тутскую атмосферу.
А. С. Макаренко враждебно относился к национа-
лизму всяких мастей. Когда наступила Февральская ре-
волюция, еще до отречения царя, все воспитанники де-
монстративно отказались петь государственный гимн.
Стали раздаваться революционные песни.
В первые годы обучения любимой песней Макаренко
и всех воспитанников была «Зорюшка». Если кто-нибудь
из преподавателей опаздывал на лекции, Макаренко об-
ращался к своему соседу Верещагину: «Споем».
Верещагин запевал, и все подхватывали.
Пели мы стройно, с чувством, сами получали наслаж-
дение от задушевного пения. Иногда появлялся дирек-
тор и говорил: «Что подумают проходящие мимо инсти-
тута?»
Кто-нибудь из остряков отвечал: «Подумают, что
урок пения». (В институте преподавалось пение.)
После Февральской революции на смену песне «о го-
рестях, постигших нас», пришли бодрые революционные
песни. Оказалось, и разучиватсь их не нужно; слова были

52

известны почти всем. Иногда после занятий в инсти-
туте устраивались митинги, проводимые членами круж-
ка. Говорили и об институтских делах, и о революцион-
ных событиях. Многие из преподавателей радостно
встретили революцию, в молодости они также активно
участвовали в студенческом революционном движении...
***
Отрицательное впечатление произвел на нас законо-
учитель, инспектор местного епархиального училища...
(Этот священник за свою рыжую бороду носил у нас
прозвище «Барбаросса»...)
Преподавая богословие, «Барбаросса» подробно
остановился на доказательствах существования бога,
резко критикуя точку зрения атеистов. Чтобы еще боль-
ше убедить нас в правоте своих слов, законоучитель
предложил одному из воспитанников выступить с речью,
отрицающей существование бога, а другому — доказать
его бытие. Развернулся диспут, результаты которого
были неожиданными для законоучителя. С отрицанием
существования бога выступил А. С. Макаренко. Тща-
тельно подготовившись, он с позиций материализма бес-
пощадно разгромил необоснованные доводы богословов.
Все были восхищены блестящей речью Антона Семено-
вича, логичностью и убедительностью его аргументов.
Поп нервно покусывал губы, не ожидая, очевидно, та-
кого эффекта от примененного им приема обучения
богословию.
Когда кончился урок и священник удалился, мы
устроили Макаренко овацию. Слышались восторженные
возгласы:
— Ты говорил, как Демосфен!
— Умри, Антон, лучше не скажешь!
— Качать его!
Мы прекрасно понимали, что Макаренко не разы-
грывал роль атеиста, а был убежденным материалистом,
безбожником. Авторитет его среди воспитанников воз-
рос. Если мы посылали делегацию на переговоры к ди-
ректору, то непременно в состав ее включали Антона
Семеновича.

53

Т. Гайдамакина
ЯРКИЙ ПРИМЕР ТВОРЧЕСКОГО ГОРЕНИЯ
...С Антоном Семеновичем я проработала 1919/20 учеб-
ный год в Полтаве в начальной школе имени Куракина,
куда Антон Семенович и я получили назначение в сен-
тябре 1919 года.
Ярко помню нашу первую встречу, во время которой
произошло и наше первое столкновение.
Я приступила к работе на несколько дней раньше
Антона Семеновича. До приезда в Полтаву я работала
в одной из больших начальных школ Ленинграда с твер-
до установившейся репутацией дисциплинированной, об-
разцовой школы. Как правило, мы, педагоги, беспрерыв-
но находились с детьми. На перемены мы организованно
выпускали детей в большой зал, во время перемен
устраивали игры, а затем по парам впускали их в класс.
Этот прием я начала практиковать и в полтавской школе.
И вот, на четвертый день работы, проводя перемену
с детьми, я увидела идущего по дорожке, которая вела
к крыльцу школы, мужчину в полувоенной форме. Дети,
по уже заведенному мною порядку, построились по па-
рам, чтобы входить в класс.
Подошедший спросил меня, что я делаю. Меня уди-
вил слегка иронический тон и улыбка, но я вежливо
ответила, что был звонок и мы идем заниматься.
— А почему они стали у вас по парам?
Я начала было объяснять, почему я так делаю, но
насмешливое выражение небольших серых глаз, смот-
рящих сквозь большие стекла очков, меня разозлило, и
я резко спросила, кто он такой, что я должна отчиты-
ваться за свои действия. В ответ получила серьезно ска-
занным тоном:
— Простите, забыл представиться — Макаренко
Антон Семенович, заведующий этой школой.

54

— Ну, вот и будете сами наводить порядки, — ска-
зала я раздраженно.
— Нет, — закончил Антон Семенович, — работать
мы будем вместе, а по парам выпускать детей не будем.
Так в жизни не бывает.
Я не была новичком в педагогическом деле. За мной
числился восьмилетний стаж работы в различного типа
учебных заведениях. К этому времени я выработала
свои приемы, имела свое «педагогическое кредо». Заме-
чание Антона Семеновича меня не на шутку задело, и
я стала внимательно присматриваться к работе Антона
Семеновича, посещать его уроки.
И вот, когда я бывала на уроках Антона Семеновича,
меня удивляло спокойное, ровное, деловитое настроение
класса. Дети занимались арифметикой, чтением, пись-
мом так же просто, серьезно, как взрослые делают свою
очередную работу. О нарушении дисциплины говорить
не приходилось. Никогда Антон Семенович не проводил
того, что мы называем «организационным моментом».
Мел, аккуратно вытертая доска, чистота в классе были
делом дежурного ученика. Необходимые наглядные по-
собия были всегда на месте. Правда, у Антона Семено-
вича наиболее ходким пособием был мел. Он красиво
писал, хорошо рисовал, чертил. Как-то на уроке геогра-
фии Антон Семенович в течение нескольких минут, по-
путно объясняя, начертил географическую карту на до-
ске так четко и ясно, что при задании на дом один из
учеников, заглянув в книгу, воскликнул:
— А в книге такая же карта, как у Антона Семено-
вича, только поменьше.
Антон Семенович так быстро приучил класс к само-
стоятельной работе, что никому из других учителей не
приходилось наводить порядок в его классе, когда он
по служебным или общественным делам оставлял класс,
дав ученикам самостоятельное задание. Об его отсут-
ствии мы узнавали только на перемене, когда сходились
и беседовали по текущим делам. Спросишь, бывало,
ученика:
— Антон Семенович в классе?
— Нет, — с гордостью отвечает ученик, — мы сами
занимались.
Скоро мы стали замечать, как велико было личное
обаяние Антона Семеновича, как ученики стремились

55

А. С. Макаренко. 1922 год.

56

иметь такой же подтянутый, собранный вид, какой имел
Антон Семенович. Ни на работе, ни в домашней обста-
новке я не видела Антона Семеновича сидящим вразвал-
ку или даже облокотившимся о спинку стула. И некото-
рые ученики стали ходить такой же спокойной, слегка
замедленной походкой, какая была у Антона Семено-
вича, так же сидеть подтянуто на парте, как всегда сидел
Антон Семенович на стуле, так же внимательно вслуши-
ваться в слова обращающегося к ним, чуть-чуть накло-
нив голову, и даже некоторые из них сделали такого же
покроя рубашки-косоворотки, какие носил Антон Семено-
вич. Шутя мы их называли «маленькими Макаренками».
Узкие рамки работы в начальной школе не могли
удовлетворить широкого педагогического размаха и ки-
пучей энергии Антона Семеновича. Он успешно начал
организовывать школьные дружины, с которыми прово-
дил физкультурные занятия на примыкающей к школе
площади. Скоро к школе в определенные дни после за-
нятий потянулись группы ребят других школ, сагитиро-
ванных учениками Антона Семеновича.
Антон Семенович принимал самое деятельное участие
в организации союза учителей начальных и средних
школ, много усилий приложил, чтобы расширить работу
городской библиотеки, пополнить ее путем закупки книг
у частных лиц; часто выступал с докладами на учитель-
ских собраниях, обнаруживая глубокую эрудицию в пе-
дагогических вопросах. Организовав небольшую группу
учителей, Антон Семенович приступил к составлению
сборника диктантов и статей для изложения. Он энер-
гично развернул работу по подбору текстов. Назначение
его заведующим колонией помешало довести это дело
до конца...

57

А. С. МАКАРЕНКО
в колонии
имени
А. М. ГОРЬКОГО

58 пустая

59

С. Калабалин
КОМСОМОЛЬЦЫ
Тысяча девятьсот двадцать первый год. По Украине
еще бродят разрозненные бандитские шайки.
Мы, воспитанники детской трудовой колонии имени
М. Горького, стоим на опушке леса, у обочины дороги.
Солнце уже зацепилось за водонапорную башню. Пора
бы Антону Семеновичу быть дома, а его всё нет. Никогда
он так долго не задерживался в городе. Сегодня мы его
ждем особенно нетерпеливо: он должен привезти разре-
шение на создание в колонии комсомольской ячейки.
— Пойдем ему навстречу, — предложил Павлик
Архангельский.
И мы зашагали по теплому булыжнику мостовой.
Шли молча. В курчавых юных головах роились догадки
о причине несвоевременного возвращения из города зав-
кола. Мы подошли к изгибу дороги, излюбленному месту
бандитских засад.
И вдруг остановились. До нас донеслось цоканье под-
ков о мостовую и знакомый металлический скрип нашего
фургона.
— А ну, бегом, хлопцы! — сказал я друзьям. Выбра-
сывая ноги вперед, мы ринулись навстречу Антону Се-
меновичу. Наши головы замелькали в кустах придорож-
ной шелюги. Тут движением руки я остановил ребят и
заставил «приземлиться». А сам приподнял голову над
кустом. Вижу, Антон Семенович и Антон Браткевич
стоят со связанными руками, а перед ними двое банди-
тов с обрезами. Третий выворачивает карманы у Анто-
на Семеновича, а еще двое выгружают подводу.
Нас было шестеро смелых горьковцев. Неужели стру-
сим? Никогда! Только напасть неожиданно, не дав опо-
мниться грабителям. Мы подползли к самому краю
обрыва и кинулись на бандитов с криками «стой!»

60

Не успели опомниться головорезы, как на каждом из
них сидел ловкий колонист, поражая свою жертву гро-
мом ударов. Самый маленький и юркий из нас, Шелу-
хин, освобождал от веревок Антона Семеновича и Брат-
кевича, которые не замедлили прийти нам на помощь.
Не прошло и пяти минут, как бандиты были смяты и,
связанные вожжами, поводками и ремешками, стояли
с опущенными головами.
— А, и вы, соседушка, тут! — обратился Антон Се-
менович к одному из пленников, узнав в нем местного
кулака.
— Отпустите, ради бога, Антон Семенович, мы обо-
знались,— взвыл гривастый потомственный бандит.
— Ну как, Антон Семенович? — обратился я.
— Чего нукаешь, завтра на базаре будешь хвалить-
ся. Подумаешь, умно: прямо с неба на дула обрезов
прыгать!
— Да я не об этом, Антон Семенович, я о комсо-
моле. Разрешили?
— Будет у нас комсомол? — спрашивал и Костя
Кветковский.
Антон Семенович нахмурился. Все насторожились.
Антон Браткевич, успевший с ребятами погрузить в
фургон копченых кур, хлеб и что-то похожее на штаны,
безнадежно махнул рукой:
— Чего вы пристали к Антону Семеновичу? Сами по-
пробуйте. Хиба ж можно договориться с оцею каме-
нюкою.
— Значит, нам не доверяют, — заключил Шелухин
— То не губнаробраз, а глупнаробраз, — съязвил
Павло.
— Собрание считаю закрытым, — заявил Антон Се-
менович. — Рушайте домой.
Браткевич уселся на тачанку и усиленно зачмокал
на Малыша: бандиты плелись впереди подводы, а мы,
окружив Антона Семеновича, заключали процессию.
Антон Семенович говорил:
— Три часа доказывал возможность и необходимость
организации комсомола в колонии. В губкоме комсо-
мола почти не возражают, а наробраз протестует.
— Протестуют? — спросил Алеша Зотов. — Та за
кого же они нас принимають? Чы не контрреволюция
там какая собралась?

61

Отряд по заготовке топлива колонии имени А. М. Горького. На первой повозке Антон Братченко,
на заднем плане второй справа Семен Карабанов.
Снимок А. С. Макаренко

62

— А за кого же тебя прикажешь принимать? — заме-
тил Шелухин. — Ты же сам убеждал всех, что ты злост-
ный махновец.
— Та какой же я махновец? — с обидой в голосе от-
махивался Зотик. — Я же только двор подметал у мах-
новцев, сапоги им чистил, а они мне за это давали сало
и по морде.
Дружный взрыв хохота сопровождал его слова.
— Вот что, хлопцы, — продолжал Антон Семено-
вич.— Есть у меня такое предложение...
Глаза у ребят заблестели надеждой.
— Постучимся-ка мы с вами в другие двери. Выде-
лите одного-двух хлопцев, и пусть они пойдут в район и
попытаются там всё это оформить.
Все разом загалдели.
— А послать надо Семена, — продолжал Антон Се-
менович.— Ему это дело знакомо. Он и комсомольцем
уже был где-то в армии. С селянскими ребятами он до-
говорится быстро.
— Правильно! Семена, Семена!..
— А чтобы ему не было скучно, и я пойду с ним,—
выдвинул свою кандидатуру Павлик Архангельский.
На другой день я и Павлуша с узелком провизии и
со списком будущих двенадцати комсомольцев отправи-
лись за тридцать верст в Перещепинский район. А через
десять дней, в присутствии представителя райкома ком-
сомола, на торжественном собрании колонии была орга-
низована наша комсомольская ячейка.
Антон Семенович поздравлял нас и говорил:
— Только не задаваться. Вы теперь мои настоящие
и первые помощники. Вы — хозяева колонии. Я теперь
не один.
И потекли длинные хорошие вечера. Сидя на лав-
ках, на полу, мы слушали и запоминали первые уроки
политической грамоты беспартийного большевика, орга-
низатора горьковских комсомольцев — незабвенного
Антона Семеновича Макаренко.
Прошли годы. И мы, люди, воспитанные Антоном
Семеновичем под грохот орудийных залпов гражданской
войны, заняли свое место среди строителей чудесного
здания социализма. Многие из нас находятся в рядах
Красной Армии, многие были участниками славных боев

63

у озера Хасан, многие работают на стройке Куйбышев-
ского гидроузла, и везде мы продолжаем борьбу за то,
чтобы по-большевистски воспитанный человек жил в
мире прекрасном и достойном его, в мире, за который
борется наша партия...
ДИСЦИПЛИНА
Весна 1922 года. Колония имени Максима Горького.
Как сейчас помню разговор с Макаренко.
— Антон Семенович, отпустите меня домой.
— Что ж, можно. О матери подумал? Хорошо! Это
очень хорошо!
— Да нет. Откуда вы взяли, что я о матери думаю?
Я об отце больше... И так, вообще, хочется побывать
дома.
— Семен! — И Антон Семенович как-то так на меня
посмотрел, что во мне сразу всё затрепетало. — Не сты-
дись, Семен, любви к матери. Любить мать может толь-
ко настоящий человек. А отпуск надо оформить. Ты —
командир, без совета командиров я отпустить не могу.
Но поддержу.
— Спасибо!
На совете командиров Шершнев, разглаживая о го-
лое колено мое заявление, устно излагал его содер-
жание:
— Так вот, командиры, Семен просится в отпуск
до субботы в свое, значит, село, в Сторожевое.
С отцом, с матерью повидаться. Кто будет говорить
первым?
— Да что тут говорить? — отозвался Гриша Суп-
рун.— Семен первый командир, колонист, да и на раб-
фак же идет... Мое такое мнение, что надо дать отпуск.
Проголосовали, и я получил бумажку:
«Удостоверение.
Дано настоящее колонисту Семену Калабалину, ко-
лонии имени М. Горького, в том, что на основании ре-
шения Совета командиров ему предоставлен отпуск в Чу-
товский район, село Сторожевое, с понедельника 22 мая
1922 г. по субботу 27 мая 1922 года до 12 час. дня. За-
ведующий колонией А. Макаренко. С. С. К. Н. Шер-
шнев».

64

Версты две меня провожали ребята, а потом, поже-
лав мне веселого отпуска, помчались назад.
К вечеру я был в родном селе. Как-то по-особому
меня приветствовали дворняги, я вдыхал знакомые ве-
черние запахи села, слушал скрип телег, дребезжанье
плугов и возгласы возвращающихся с поля пахарей.
А вот и мост. Церковь. О, меня кто-то узнал! Я услы-
хал чей-то голос:
— Калабалинский, самый младший, про которого го-
ворили, что убит.
А вот и наша хата. Мать!.. Она смотрит на меня.
Узнала!
— Мама!
Я обнимаю ее, губами собираю на ее щеках слезы
материнской радости.
...Мать!
Она одна, и она неповторима.
Дни словно взбесились. Утром, только утром, был
вторник, а вечером уже среда. Я ни на одну минуту не
забывал, что я только в отпуску, что я принадлежу ко-
лонии, коллективу, что мой дом там. Но и в семье было
тепло и весело.
Дома готовились к свадьбе. Женился старший брат.
Приходили соседки, о чем-то с матерью перешептыва-
лись, что-то приносили под передниками. Только одному
брату, виновнику всех этих предсвадебных хлопот, мож-
но было ничего не делать.
Нежась ночью на телеге с сеном, я вдруг вспомнил,
что завтра, в субботу, мне надо быть в колонии. Да,
завтра, и не позднее 12 часов. Иначе — позор! Опоздал
из отпуска» А как же свадьба? Молодежь, танцы...
Лучше меня ведь черта с два кто станцует! Я вскочил
с телеги и побежал в хату. Отец уже спал, а мать
возилась с тестом.
— Мама! Я завтра рано утром должен уже идти.
— Куда? Что ты, бог с тобой!
— В колонию. У меня отпуск, мама, надо идти.
Поднялся с постели отец, встали и брат с товарища-
ми. Все зашумели:
— Ничего тебе, Семен, не будет. Свадьба, брат же-
нится. Это ж тебе не симуляция какая.
— Думала, хоть в такой день всех вас увижу! У лю-
дей все вместе, все на глазах, а я растеряла своих, всех

65

растеряла!—жаловалась мать, склоняясь над горш-
ками.
— Так, говоришь, нельзя? — спросил отец.— Ну,
что ж... Раз нельзя, так нельзя. Иди, спи перед дорогой.
Путь-то не близкий.
В пять часов утра я уже был на ногах. Мать, не пе-
реставая плакать и упрашивать, завязывала в узелок
свадебные яства. Отец подал «папушу» душистого та-
баку:
— Возьми. От меня передай Антону Семеновичу.
Видно, человек он большого ума и сердца. Берегите
его... А табак, скажи, доморощенный.
— А может, всё-таки останешься, Сенька? — просил
брат.
— Нет, Андрей, не могу. Порядок такой. Сам голо-
совал. Антона обижу, всех обижу. До свиданья!
Хоть и засосало под ложечкой, выть хотелось, но
меня влекла другая, ни с чем не сравнимая сила — кол-
лектив. Долг перед коллективом.
В одиннадцать часов дня я влетел на квадрат двора
колонии, окруженного каре сосновых полчищ.
— Семен! Семен! — закричали колонисты, подбегая
ко мне со всех углов колонии.
Я кому-то бросил в руки узел, а сам побежал в ка-
бинет:
— Здравствуйте, Антон Семенович!
— О, Семен! Здоров!
Антон Семенович поднялся. Обнялись, как будто
годы не виделись.
— Садись, рассказывай.
— Да чего же там рассказывать?
— Всё рассказывай! Как живут дома? Как идут
дела в селе? Чем народ занимается?
— Ну, как живут? Хорошо живут. Отцу моему дали
хату, земли пять десятин... Всем земли дали! Поме-
щичью землю, лошадь и корову дали...
— Угу... хорошо. А табак хороший!
— Хорошо, говорю, живут. Хлеба на поле, как море.
Довольные люди. В комсомоле почти вся молодежь. Чи-
тальню организовали. Спектакли ставят.
— Очень хорошо! А как твои старики?
— Помолодели. Вчера так пристали — не пускают,
да и всё!

66

— Что же? Хлебопашеством предлагали заняться?
— Да нет. Об этом речи не было. На свадьбу остав-
ляли.
— На свадьбу? Тебя женить вздумали, или как?
— Ну вот еще! Брат женится. Завтра свадьба.
— Брат женится? Ну, и дурак, что не остался!
— Антон Семенович, да как же я мог остаться?
— А-а, Семен! Здорово! — просунулось веселое лицо
Коли Шершнева. — Давай удостоверение, а то опозда-
ние запишу!
И я отдал Коле аккуратно сложенный документ.
— Коля! Собери совет командиров! — сказал Антон
Семенович.
— Есть собрать совет командиров!
Через три минуты дверь закрылась за последним
командиром.
— Товарищи командиры, вы простите, что я оторвал
вас от дел. Но это тоже важно. Я прошу продлить Се-
мену отпуск до понедельника. Брат у него женится. Зав-
тра свадьба!
— Дело это важное, — вставила Маруся Терещенко.
— Антон Семенович! Командиры! — взмолился я.—
Зачем же такое? И без меня обойдутся. Я против...
— Брось, Семен! Ведь хочется? — загудели коман-
диры.
— Постойте шуметь! — Антон Семенович застучал
карандашом по столу. — Не ради тебя, Семен, это де-
лаем, ради матери. Это, может, самое большое для нее
счастье... У меня — мать, и у них у всех. — Антон Семе-
нович обвел вокруг себя рукой.
— Предложить Семену в обязательном порядке воз-
вратиться в отпуск! — заключил Шершнев.
— Правильно! — подтвердили все командиры.
— Есть! — ответил я. — Но прошу выделить еще
одного командира в гости к моим родным.
Мне и Супруну написали отпускные удостоверения,
и толпа колонистов шумно проводила нас в путь.
Колония осталась позади.
Глухой лошадиный топот. Оглядываемся.
— Гляди, Гриша! Ведь это наш экипаж. И Мери!
— Кажется... А на козлах никого нет.
Мери убавила размашистый бег и остановилась.
Вдруг из экипажа выпрыгнул Антон Семенович.

67

— Далеко, Антон Семенович? Почему без Браткеви-
ча? — спросил я.
— Садитесь! Ты, Семен, на козлы. Решил и я погу-
лять на свадьбе.
— Как! Вы к нам? Ко мне, в Сторожевое?!
— А что же тут такого? Сами бродите везде, а я си-
жу в лесу, как монах. Садитесь. Чего глаза вытара-
щили?
— Да я никак ничего не пойму как-то, — сказал я.
— Что? Жалко чарку горилки и одного пирога со
сметаной?! А?
— Антон Семенович!
Я крепко сжал его руки, толкнул Супруна на сиденье
экипажа, а сам привычно взметнулся на козлы.
Мери бойко взяла с места.
А что творилось со мной!.. Воздух звенел серебром
и, казалось, вливался в сердце, наполняя его необык-
новенным человеческим счастьем.
...Почти двадцать лет прошло с тех пор, а я и теперь
как будто сижу на козлах и мчусь вперед, полон сил и
весенних стремлений.
— Служи нашему народу, Семен! — говорил Антон
Семенович.
И я стараюсь служить. Нет ничего на свете благо-
роднее труда и нет почетнее долга, чем труд. И мой тя-
желый, но радостный труд педагога связан для меня
навсегда с памятью горячо любимого Антона, нашего
Макаренко.
КАК НАС ВОСПИТЫВАЛ А. С. МАКАРЕНКО
С Антоном Семеновичем Макаренко я встретился в
декабре 1920 года в несколько необычной обстановке —
в тюрьме, где я отбывал наказание за ошибки моего
горького детства. С того времени прошло 34 года, но я
хорошо помню все детали этой встречи.
А дело было так. Однажды вызвали меня к началь-
нику тюрьмы. Войдя в кабинет, я увидел, кроме на-
чальника, незнакомого. Он сидел в кресле у стола, за-
кинув ногу на ногу, в потертой шинельке, на плечах
башлык. У него крупная голова, высокий открытый лоб.
Больше всего мое внимание привлек большой нос и на

68

нем пенсне, а за ними блеск живых, насмешливо доб-
рых, каких-то зовущих, умных глаз. Это был Антон Се-
менович.
Он обратился ко мне:
— Это ты и будешь Семен Калабалин?
Я утвердительно кивнул головой.
— А ты согласился бы поехать со мной?
Я вопросительно посмотрел на него, а потом на на-
чальника тюрьмы, так как мое «согласие» зависело от
последнего. Антон Семенович продолжал:
— Понимаю, с товарищем начальником я договорюсь
сам. Теперь, извини меня, пожалуйста, но так нужно,
чтобы ты, Семен, вышел на минуточку из кабинета...
Можно, товарищ начальник?
— Да, да, можно. Выйди, — отозвался начальник.
Я вышел.
Правда, стоя за дверью в коридоре, в компании
с надзирателем, я иронически размышлял: «выйди,
пожалуйста», «извини, Семен», — какая-то чертовщина,
для меня непонятная. Слова всё такие, которых я почти
и не знал. Странный какой-то этот человек.
Затем меня опять позвали в кабинет. Антон Семено-
вич уже стоял.
— Ну, Семен, у тебя есть вещи?
— Ничего у меня нет.
— Вот и добре, — сказал Антон Семенович и обра-
тился к начальнику: — Так мы можем прямо от вас и
идти?
— Да, идите, — подтвердил начальник. — Ну, смотри
мне, Калабалин, а то...
— Не надо, всё будет в порядке, — перебил началь-
ника Макаренко.— Прощайте!.. Идем, Семен, идем.
Двери тюрьмы широко открылись. Я в сопровожде-
нии Антона Семеновича вышел на самую радостную
часть дороги своей жизни.
Только через десяток лет, когда я уже был сотрудни-
ком Антона Семеновича, он мне рассказал:
— А выставил я тебя из кабинета начальника тюрьмы
затем, чтобы ты не видел, как я давал на тебя расписку:
эта процедура могла оскорбить твое человеческое до-
стоинство.
Макаренко сумел заметить во мне достоинства че-
ловеческие, которых я тогда и не подозревал в себе.

69

Это было его первое теплое человеческое прикосновение
ко мне.
По дороге от тюрьмы до губнаробраза я всё норовил
идти впереди Антона Семеновича. Это для того, чтобы
он видел меня, знал, что я не собираюсь бежать от него.
А он — всё рядом со мной, развлекает меня разговором
о колонии, о том, как тяжело организовывать ее, и еще
о чем-то, только не о тюрьме, не обо мне и моем про-
шлом.
Придя во двор губнаробраза и предоставив мне ко-
лонийского коня по кличке Малыш, Антон Семенович
поразил меня своим поручением.
— Ты грамотный, Семен?
— Да, грамотный.
— Вот хорошо.
Тут он вынул из кармана бумажку и, вручая мне,
сказал:
— Получи, пожалуйста, продукты — хлеб, жиры, са-
хар. Самому мне нет времени, сегодня мне придется по-
бегать по канцеляриям. И, сознаюсь, не люблю я иметь
дело с кладовщиками, весовщиками: как правило, они
меня безбожно обвешивают и обсчитывают. А у тебя
это получится хорошо.
И, не дав мне опомниться, хотя бы для приличия
возразить, — быстро ушел. Ну и дела! Интересно, чем
всё это кончится? Я почесал себе затылок, очевидно, как
раз то место, где рождаются ответы на самые трудные
вопросы в жизни, и продолжал размышлять: как же
так? Прямо из тюрьмы и такое доверие — получить хлеб,
сахар. А может, это испытание какое? Подвох? Я долго
стоял с глазу на глаз со своими думами и пришел к вы-
воду, что Антон Семенович просто ненормальный чело-
век. Иначе как же доверить такое добро и кому!
Когда я зашел в склад, меня елейно-добренько спро-
сили:
— Вы будете получать продукты? А кто вы такой?
— Потом узнаете, — и предъявил документы.
Всё, что полагалось, я получил, уложил в шарабан —
сооружение, покоившееся на рессорах от товарного ва-
гона. Через некоторое время пришел Антон Семенович
и, удостоверившись, что я поручение его исполнил, пред-
ложил запрячь коня и ехать.
При помощи вожжей, кнута, криков и причмокивания

70

подобие лошади, с 36-летним опытом лени, тронулось
с места. Отъехав не более двухсот метров от губнароб-
раза, Антон Семенович предложил остановиться и обра-
тился ко мне с такими словами:
— Я и забыл. Там вышло какое-то недоразумение с
получением продуктов. Нам передали лишних две бу-
ханки хлеба. Отнеси, пожалуйста, а то эти кладовщики
подымут вой на всю Россию. Я подожду тебя.
Мои уши и лицо зажглись огнем стыда. Отчего бы
это? Раньше этого со мной не бывало. Соскочив с шара-
бана, вытащил из-под сена две буханки хлеба и напра-
вился на склад. А в голове мысли: что же он за человек?
Сам же сказал, что его обвешивали, а я думал, как лучше
сделать, чтобы отомстить кладовщикам хоть парой буха-
нок хлеба, но он говорит «отнеси, пожалуйста».
— От спасибочки, молодой товарищ, — такими сло-
вами встретили меня кладовщики. — Мы так и знали,
что это недоразумение и всё выяснится. До свидания.
Будем знакомы.
Я обжег их ненавидящим взглядом и быстро вышел.
— Ты будешь грызть семечки с орешками? — пред-
ложил Антон Семенович, когда я уселся в шарабан. —
Я очень люблю.
Истории с хлебом как и не бывало. А мог бы Антон
Семенович рассудить и так: я тебе доверил, я рискнул
своим благополучием, забрал тебя из тюрьмы, а ты
соблазнился хлебом, опозорил меня. Эх ты...
Нет, он так не сделал. Не оттолкнул он меня такой
бестактностью, боясь, видимо, обидеть меня, боясь по-
мешать самому мне переоценить поступок, который ка-
зался мне актом справедливого возмездия. Если бы он
стал меня упрекать, вряд ли мы доехали бы с ним вме-
сте в колонию.
Так Антон Семенович поступал и в других случаях:
необыкновенно осторожно, тактично и непосредственно,
то с неподражаемым юмором, развенчивающим «героя»,
то выражая суровый протест и беспощадное осуждение,
то гневно взрываясь и вызывая к жизни если пока и не
сознание у подростка, то на первый раз хотя бы страх.
И в каждом случае он действовал по-разному, по-но-
вому, не повторяясь. Убедительно, совершенно искренне
и не колеблясь.
Теперь мне припоминается, что в бригаду по борьбе

71

с самогоном привлекались как раз такие ребята, кото-
рые любили выпить и не раз в этом уличались. В особый
ночной отряд по борьбе с грабителями на дорогах при-
влекались воспитанники, которые в колонию были опре-
делены за участие в грабежах. Такие поручения изум-
ляли нас. И только спустя много лет мы поняли, что это
было большое доверие к нам умного и чуткого человека,
что этим доверием Антон Семенович пробуждал у нас
к действию спавшие до того лучшие человеческие ка-
чества. Забывая свои преступления, мы, даже как бы
внешне не исправляясь, становились в позицию не про-
сто критического отношения к преступлениям, совершае-
мым другими, — мы и протестовали и активно боролись
с ними, а во главе этой борьбы был наш старший друг
и учитель. Он вместе с нами заседал по ночам, подчас
рисковал своей жизнью. Нам было бы стыдно предстать
перед столом Антона Семеновича, нашего боевого друга
и учителя, в роли нарушителя даже за самый малый
проступок после того, как мы с ним, быть может ря-
дом, лежали в кювете дороги, подстерегая бандитов.
Какой простой и мудрый стиль воспитания! Какая
тонкая, ажурная педагогическая роспись! И в то же
время какая прочная, стойкая, действующая без про-
маха, наверняка!
Бесконечно многообразны методы воспитательного
воздействия Антона Семеновича Макаренко. Но главное
заключается в том, что он воспитывал всех и каждого из
нас в коллективе, для коллектива, в труде и самим со-
бою— личным примером, словом и делом. Зная очень
близко Антона Семеновича с 1920 по 1939 год, я не
помню за ним ни единого промаха ни в общественной,
ни в его личной жизни. Ясно, что он был для нас посто-
янно действующим, самым живым и убеждающим при-
мером. Нам хотелось хотя чем-нибудь быть похожими на
него: голосом, почерком, походкой, отношением к труду,
шуткой. Любили мы его настолько ревниво, что не до-
пускали даже его права, допустим, на женитьбу. Мы го-
товы были считать это изменой. Каждый из нас имел
право на сыновьи чувства к нему, ждал отцовской за-
боты, требовательной любви от него и изумительно умно
ими одаривался.
Мне кажется, что А. С. Макаренко менее всего дро-
жал над тем, чтобы создать ежедневные благополучные

72

условия и удобства для нас, подростков. Более всего Ан-
тон Семенович трудился над нашим благополучием в бу-
дущем, над благополучием тех людей, в среде которых
нам придется жить. Какие умные и подвижные, удовлет-
воряющие юношеский задор формы общественной и ор-
ганизаторской деятельности придумывал Антон Семе-
нович!
Каждый колонист входил в отряд и участвовал в ра-
боте по хозяйству: на огороде, на заготовке дров, на
скотном дворе, в мастерских и т. д. Должность коман-
дира была у нас сменной, но не строго выборной. Все
мы получали навыки организаторской деятельности, все
учились оправдывать доверие своих товарищей, Антона
Семеновича и всего педагогического коллектива. Имен-
но поэтому мы все чувствовали себя хозяевами колонии,
все болели душой за ее судьбу, старались лучше рабо-
тать. И когда к нам приходили новички, на них воздей-
ствовали не только Макаренко и другие воспитатели, но
и сами колонисты. В такой обстановке ребята быстро
избавлялись от дурных привычек и скоро находили нуж-
ный тон и стиль поведения.
В частной беседе со мной А. С. Макаренко говорил,
что наказание обязательное, доведенное до конца и убе-
ждающее виновного в его виновности, — одно из лучших
средств тренировки сильной воли и характера. Всепро-
щение расшатывает волю.
Помню один эпизод, происшедший в 1921 году. Год
был тяжелый, голодный. Нашей колонии приходилось
испытывать большие трудности и лишения. Особенно
было плохо с продовольствием. И вот в это время одна
воинская часть подарила колонистам сто пятьдесят коп-
ченых кур. Вдруг выяснилось, что одна курица пропала
из погреба. Подозрение в хищении могло пасть на доло-
жившего о пропаже колониста Ивана Колоса, заведо-
вавшего погребами и складами колонии.
Антон Семенович верил в честность Колоса и, чтобы
выяснить, кто совершил воровство, приказал дать сигнал
общего сбора. В течение трех минут шестьдесят четыре
колониста встали в строй развернутой линией. Антон
Семенович вышел к нам из своего кабинета. Ошпарил
всех своим возмущенным взглядом и заговорил:
— Я думал, что у меня есть коллектив, коллектив
товарищей, уважающих себя. Нет. Вы еще не люди, вы

73

микробы, способные пожирать друг друга. До какой
подлости и низости мы дошли с вами, что сами же у
себя тащим! Да еще что — подарок воинов, самих впро-
голодь живущих и в бой идущих. Ну, не черви ли после
этого мы с вами? Так нет же, —я-то ни вором, ни микро-
бом не хочу быть. Я человек! И мое презрение к воров-
ству поможет мне найти вора. Слышите? Стоять так.
Я буду подходить к каждому из вас, а вы смотрите мне
прямо в глаза!
Антон Семенович направился к правому флангу, и
мне пришлось первому посмотреть ему в глаза. Пример-
но в середине шеренги он вдруг закричал:
— Выйди из строя! Мерзавец! Тебе больше всех есть
хочется?! Ты более нас голоден?! — разносил Антон Се-
менович выхваченного из общего строя нашего товарища
по кличке Химочка.
— Я не ел ее, — заговорил Химочка, — я спрятал ку-
рицу.
От этих слов Химочки мы оцепенели. В голове каж-
дого из нас промелькнула мысль: как же Антон Семе-
нович узнал вора? «Гипнотизер», — так умозаключили
многие.
Тем временем Химочка принес курицу, завернутую в
лопухи.
— Так вот, — обратился Антон Семенович к Химоч-
ке, — ешь! Раз уж ты ее взял, прятал ее где-то, как хо-
рек, мы ее отдадим тебе на полное растерзание.
Химочка не спешил выполнять распоряжение, мед-
лил, отнекивался.
Антон Семенович подал команду:
— Колония! Стоять смирно до тех пор, пока Хи-
мочка съест курицу!
И сам стал рядом со мной с правого фланга.
Думается мне, что эта минута стоила самого боль-
шого напряжения не Химочке, не нам всем, а самому
А. С. Макаренко. Он этой командой включил и нас в
острый конфликт. Активно включил. На чью же сторону
станут эти «серые человеки»?! Разум, общественный ин-
терес взял верх над частным. Мы глазами требовали от
Химочки исполнения приказа Антона Семеновича. Хи-
мочка начал кушать, а мы все почувствовали облегче-
ние и стали ласково, улыбками подбадривать неудачного
воришку...

74

Во время обеда кто-то из ребят подошел к Химочке
с насмешкой:
— Ты, наверно, наелся курятины, — отдай мне свой
борщ!
Через минуту этот шутник уже был в кабинете, и
Антон Семенович журил его:
— Твой товарищ ради всех нас понес тяжкое испыта-
ние. Немного найдется среди нас готовых совершить та-
кой подвиг, как съесть курицу перед строем своих това-
рищей — как наказание. Химочка вырос в моих глазах,
а ты — слеп. Подумай, чудак-человек!
— Я уже подумал, Антон Семенович. Грубо это у
меня получилось. Как вы думаете, простит мне Химочка?
— Не знаю, попробуй. И зарекись!..
Какой хороший сгусток чувства, жизни!
Переписываясь с товарищами по колонии, я поддер-
живал связь и с Химочкой. В одном из писем, перед са-
мым началом войны, в 1941 году, жена Химочки писала:
«Всем хорош Ваня, и как муж, и как отец, и ответствен-
ный пост занимает, а вот, странное дело, курятины не
ест...»
Однажды утром в кабинет к Антону Семеновичу при-
бежали девочки и наперебой затараторили, что они боль-
ше во двор ни за что не выйдут.
— Будем всё время сидеть в спальне и в столовую
ходить не будем.
— Это почему же? — спросил Антон Семенович.
— А потому, что Вася Гуд ругается, как сапожник.
(А он и в самом деле был сапожник.)
— Неужели еще ругается, девочки?
— Какой же нам интерес наговаривать?
Присутствуя при этой сцене, я чувствовал себя не-
ловко. Сколько раз я слыхал ругань Гуда, а вот оста-
новить ни разу не пытался.
— Хорошо, девочки, идите. — И, обращаясь ко мне,
Антон Семенович сказал: — Василия надо просто пере-
пугать, и он перестанет ругаться. Позови его...
Вася Гуд робко переступил порог кабинета. Кстати,
интересная деталь: если кого вызывали «к Антону»,—
значит, по делу вообще, а если «в кабинет», — значит,
отдуваться.
Вызывая Гуда, я сказал:
— В кабинет!

75

Праздник Первого снопа в колонии имени А. М. Горького. 1925 год.
Снимок А. С. Макаренко

76

— За что? — спросил Гуд.
— Там узнаешь...
Взъерошенного Гуда Антон Семенович встретил зло-
веще шипящим голосом:
— Значит, ты еще не перестал издеваться над слав-
ным русским языком? Ты дошел до такого бесстыдства,
что даже в присутствии девочек ругаешься? А что же
дальше?! Меня, меня скоро будешь облаивать?! Нет!
Нет! Не бывать же этому! Как стоишь?! Пойдем! Пой-
дем со мной в лес, я тебе покажу, как ругаться! Ты на-
долго запомнишь, козявка ты этакая! Идем!
— Куда, Антон Семенович? — пропищал Вася Гуд.
— В лес! В лес!
И пошли они в лес. Антон Семенович впереди, Вася
за ним. Отойдя примерно на полкилометра от колонии,
Антон Семенович остановился на небольшой полянке:
— Вот здесь ругайся! Ругайся как тебе вздумается!
— Антон Семенович, я больше не буду, накажите
как-нибудь иначе.
— Я тебя не наказываю, я условия тебе создаю. Ру-
гайся! Вот тебе часы мои. Сейчас двенадцать. До шести
хватит тебе, чтобы наругаться вдоволь?.. Ругайся!
Антон Семенович ушел.
Ругался или не ругался Вася, сказать трудно. Мо-
жет, Вася рискнул бы уйти совсем, но мешали часы: они
как бы на привязи держали его.
Ровно в шесть часов Вася явился в кабинет:
— Уже. Вот ваши часы.
— На сколько лет наругался? — спросил Антон Се-
менович.
— На пятьдесят! — выпалил Гуд.
Удивительное дело: Гуд перестал ругаться, да и не
только он...
В кабинете Антона Семеновича всегда было много-
людно. Колонисты шли сюда посоветоваться не только
по вопросам жизни коллектива, но и по сугубо личным
делам. И с каждым Антон Семенович находил время по-
говорить. Иногда серьезно, задушевно, а иногда ему
было достаточно сказать какую-нибудь шутку, чтобы
мгновенно убедить в чем-либо собеседника. Со мной, на-
пример, было так. В 1922 году я по-настоящему влюбил-
ся в одну девушку, звали ее Ольга. Со своей трепетной
тайной я пошел прежде всего к Антону Семеновичу, как

77

к отцу. Выслушал он меня, потом встал из-за стола,
взял меня за плечи и сказал тихо, с чувством:
— Спасибо тебе, Семен. Какую неизмеримую ра-
дость ты принес мне. Спасибо!
— За что же, Антон Семенович?
— Во-первых, за твое доверие ко мне. Эта твоя лю-
бовь только тебе принадлежит. Всякие бывают люди:
доверишь иному свою тайну, а он в хохот или пошел
звонить всем и вся. Я так не сделаю. Я сберегу твою
тайну, как свою личную. (Тут уж я благодарно облучил
его своими глазами, а он продолжал.) Во-вторых, ты
помог мне убедиться, что никакие вы не особенные, вы
такие же, как и все люди. Любви все возрасты и люди
покорны, в числе их и мои хлопцы. Значит, ты человек
по всем статьям. А теперь о самом твоем чувстве: не
расплескай же его, не растопчи его во лжи и блуде.
Люби красиво, честно, бережливо, — по-рыцарски... Ну,
ради такого дела, и я не хочу сейчас работать, пойдем
ко мне поужинаем...
Не отпугнул меня Антон Семенович, не загнал в под-
полье мое чувство. Не опошлил нотациями, упреками,
не оскорбил равнодушием или притворным участием.
И вот уже в 1924 году, когда я приехал в колонию
на каникулы, мальчик Антон Соловьев сказал мне, что
Ольга изменила мне и выходит замуж. Я побежал за три
километра в деревню, где жила Ольга. Оказалось, что
это правда.
В колонию вернулся я поздно вечером и зашел к Ан-
тону Семеновичу. Вид у меня был самый разнесчастный.
— Что с тобой, Семен? Ты болен?
— Не знаю, наверное больной.
— Ты иди в спальню, а я пришлю к тебе Елизавету
Федоровну.
— Не надо. Не поможет мне Елизавета Федоровна.
Ольга мне изменила. Замуж выходит. В воскресенье
свадьба... Не верят нам, колонистам.
— Ты что? Неужели правда?
— Правда, всё пропало. Я думал — на всю жизнь,
а тут...
Я заплакал.
— Не понимаю, ты прости меня, Семен, я ведь ме-
сяца три тому назад был у Ольги, говорил с нею. Она
тебя любит. Тут что-то не так.

78

— Чего там не так, когда свадьба. А я, Антон Се-
менович... только не сердитесь и не подумайте, что я это
так... Я повешусь!..
— Тю! Ты что, сдурел, Семен?
— Не сдурел, но жить мне больше незачем.
— Ну и вешайся, черт с тобою! Тряпка! Только об
одном тебя прошу: вешайся где-нибудь подальше от ко-
лонии, чтобы не очень воняло твоим влюбленным тру-
пом.
Антон Семенович сердито что-то передвинул на столе.
Сказал же он это так, что мне и вешаться сразу расхо-
телось. А он подсел ко мне на диван и поплыл в мое
сердце и разгоряченный мозг теплом и дружбой. Потом
он предложил пойти во двор, посидеть под звездным
небом и помечтать о лучшем будущем, о лучших, верных
людях...
Антон Семенович обладал прекрасными человече-
скими достоинствами, он был человеком большой души,
у которого можно было многому научиться. В его зна-
менитой книге «Педагогическая поэма» показаны не вы-
мышленные люди. Все персонажи этой книги действи-
тельно жили в колонии имени А. М. Горького. Автор из-
менил лишь некоторые имена. В конце книги Антон
Семенович говорит о дальнейшей судьбе своих воспитан-
ников. Все они, бывшие беспризорники, правонаруши-
тели, стали на правильный путь. Они избрали профессии
рабочих, инженеров, агрономов, врачей, летчиков, педа-
гогов. Многие из них, уже будучи взрослыми людьми,
коммунистами, храбро сражались с врагами в годы Ве-
ликой Отечественной войны и сейчас трудятся на благо
Родины, каждый на своем посту. Например, Иван Гри-
горьевич Колос, названный в «Педагогической поэме»
Иваном Голосом, стал инженером, работает в Мончегор-
ске, Николай Фролович Шершнев (Вершнев) — ныне
врач в Комсомольске-на-Амуре, Павел Петрович Архан-
гельский (Задоров) —инженер-подполковник, Василий
Илларионович Клюшник (Клюшнев)—офицер Совет-
ской Армии. Многие погибли во время войны.
Вследствие осложнений после тяжелых ранений в
1954 году умер подполковник Григорий Иванович Суп-
рун (Бурун).
И я и все мои товарищи, бывшие колонисты, с глубо-
кой благодарностью вспоминаем нашего первого настав-

79

ника Антона Семеновича Макаренко. Это его заботами
и вниманием был создан в колонии тот коллектив, кото-
рый стал умной школой жизни всем его отдельным чле-
нам.
Антон Семенович говорил: «У человека должна быть
единственная специальность — он должен быть большим
человеком, настоящим человеком». Сам Макаренко в со-
вершенстве владел этой «специальностью» и делал всё,
чтобы ею овладели и мы, его воспитанники.

80

П. Архангельский
СУРОВЫЙ УРОК
Передо мной его портрет. Вдумчивые глаза за стек-
лами очков. Сжатые губы сурового рта, в уголках ко-
торого таится теплая усмешка. Высокий лоб. Коротко
остриженные волосы, зачесанные набок. Морщинки, сбе-
гающие от глаз к вискам. Резкие, мужественные склад-
ки подбородка — милый образ дорогого человека!
Ему пятьдесят лет. Но я вижу его молодым, таким,
каким я помню его по колонии. Там, вблизи большого
тракта из Полтавы в Харьков, в сосновом лесу, в трудо-
вой колонии имени М. Горького, скрестились путаные
тропинки нашей жизни с его широкой и прямой дорогой.
Там, в колонии, перед нами открылись чудесные черты
внутреннего облика Антона Семеновича — нашего педа-
гога и руководителя: его воля, дисциплинированность,
моральная чистота и человеческая, теплая любовь.
Наше воспитание не было врачеванием каждого в
отдельности — нас не пичкали пилюлями добродетели и
микстурами морали. Совершенно незаметно процесс вос-
питания, направляемый Антоном Семеновичем и подо-
бранным им составом педагогов, превращался в процесс
коллективного самовоспитания. Это было интересно и
неожиданно.
Я вспоминаю один из таких уроков, который я полу-
чил шестнадцать лет назад. Антон Семенович выхлопо-
тал в наробразе несколько командировок на рабфаки
различных вузов Харькова. Среди кандидатур, выдви-
нутых советом командиров, была и моя.
По вечерам в столовой мы готовились к поступлению
на рабфак. С нами занимались Антон Семенович и две
воспитательницы.
И в эти дни я «сорвался». Мне захотелось отпраздно-
вать нашу радость «как следует»: выпить и угостить

81

Горьковцы-студенты: Голос, Задоров, Георгиевский и Вершнев.
Снимок А. С. Макаренко

82

товарищей. Топографию местности, окружающей коло-
нию, включая и дислокацию кулацких хозяйств, мы зна-
ли превосходно. И в один из свободных дней, пользуясь
естественной маскировкой местности, я притащил в
спальню два «глечика» самогона-первача, который и
был благополучно распит в дружной компании.
На следующий день совет командиров по предложе-
нию Антона Семеновича вынес решение об исключении
моей кандидатуры из списка рабфаковцев. Что делать?
Обращаться с просьбой к ребятам нечего было и думать.
Оставалась тайная надежда на Антона Семеновича.
Я спрятался в кустах акации под окном канцелярии, где
работал по вечерам Антон Семенович. Я обдумывал сло-
ва, с которыми обращусь к нему. Но, когда он вышел,
все приготовленные тирады куда-то улетучились, и я
стоял растерянный, не зная, с чего начать. Антон Се-
менович понял мое состояние.
— Поедешь учиться на следующий год, — решитель-
но сказал он, — а сейчас марш спать.
Я побрел в спальню обескураженный. Мне казалось,
что со мной поступили слишком жестоко, что моя вина
не столь значительна, что меня можно было бы нака-
зать иным путем.
И только спустя некоторое время мне стало ясно, что
Антон Семенович не мог поступить иначе, не мог пойти
вразрез с решением коллектива.
Так в нашем сознании укреплялись принципы кол-
лективного воспитания, понятия о чести, дисциплине и
воспитывались любовь и уважение к труду. Справедли-
вая суровость была одной из основных черт Антона Се-
меновича, но за этой суровостью всегда стояло теплое
человеческое чувство.
Антон Семенович любил людей и верил в людей. Че-
ловек исключительной прямоты, честности и правдиво-
сти, он был примером для всех своих воспитанников.
Бодрый и жизнерадостный, внутренне и внешне всегда
подтянутый, полный кипучей энергии прошел свою
жизнь. Антон Семенович. Этот человек не мог быть ста-
рым. И в моей памяти он останется вечно юным, с зара-
зительным молодым смехом и юношеской горячей готов-
ностью помочь каждому, кто приходил к нему за со-
ветом.

83

Петр Дроздюк
МОЙ УЧИТЕЛЬ И ВОСПИТАТЕЛЬ
...Летом 1925 года горьковцы переехали из Полтавы
в Куряжскую колонию, возле Харькова. Хорошо помню
тот день. Словно очарованный, стоял я возле ворот и
с завистью смотрел на стройных, загорелых горьковцев,
одетых в синие трусы и майки.
Шли они на широкий двор бывшего Куряжского мо-
настыря, четко отбивая шаг, с видом победителей. Играл
оркестр, полыхало кумачовое знамя.
Горьковцы привезли с собой в Куряж большую биб-
лиотеку, которая едва помещалась на трех подводах.
Я, тогда воспитанник Куряжской колонии, с увлечением
помогал носить книги в клуб. Антон Семенович заметил
мое старание и спросил:
— Что, парень, нравятся тебе книги?
— Да, я их очень люблю... Вот если бы мне стать
библиотекарем, — добавил я, вздохнув. А сам покраснел,
и сердце почему-то забилось часто-часто.
Антон Семенович удовлетворил мою просьбу, и я с
большой охотой и любовью стал работать в библиотеке;
дни и ночи просиживал за книгами. Я тогда впервые с
огромным интересом прочел книги Максима Горького и
переживал необъяснимо великую радость.
Антон Семенович всегда относился ко мне тепло, вни-
мательно, по-отечески.
В памяти моей встает яркий, незабываемый эпизод.
На одном из совместных заседаний педагогического
совета и совета командиров колонии имени Горького бы-
ло вынесено решение, чтобы я, кроме работы в библио-
теке, обучался в одной из мастерских какому-либо ре-
меслу.
Мне хотелось стать слесарем, и я изъявил желание
работать в слесарной мастерской. Но в первый же день

84

на работу не вышел. После завтрака пошел в библио-
теку, уселся за роман Джека Лондона «Мартин Иден».
Книга настолько заинтересовала и увлекла меня, что
я забыл про всё на свете.
Дежурная воспитательница Оксана Дмитриевна Ива-
ненко, делая обход по мастерским колонии, зашла и
в слесарную. Не обнаружив меня на месте, она запи-
сала мою фамилию в блокнот, а вечером на общем соб-
рании воспитанников, где обычно подводились итоги
рабочего дня, доложила Антону Семеновичу в рапорте,
что меня в слесарной мастерской не было.
— Колонист Дроздюк, — сказал Антон Семенович. —
Подойди к столу и дай объяснение общему собранию,
почему ты не был сегодня на работе.
Что я мог сказать? Читал интересную книгу? Но ведь
для чтения надо находить время после рабочего дня.
Я сам изъявил желание работать в слесарной мастер-
ской, а сегодня не изволил даже побывать там...
— Ну, Петро, долго мы будем ожидать, пока ты на-
думаешь? — спросил меня Антон Семенович. — Ведь ты
же «литератор», «мастер слова»...
В голосе Антона Семеновича послышалась теплая
ирония. Это ободрило меня. Я почувствовал себя немного
смелей и, подняв голову, ответил:
— Я приводил в порядок книги, поэтому и не был
в мастерской.
— Всё это хорошо. Но ты, Петро, в будущем наде-
ешься, что ли, на «легкий» хлеб? Так ведь? — прогово-
рил заведующий колонией и смерил меня критически с
головы до ног... — Иди, садись, — сказал он. — Но чтобы
это было в последний раз. Максим Горький выполнял
всякую работу, и нам, горьковцам, не следует бояться
физического труда...
Направляясь на свое место, я слышал едкие реплики
и смех воспитанников. Это подействовало на меня силь-
нее всего. Решил, что оставаться в колонии дальше не-
возможно. Слишком задето было мое самолюбие. В тот
же вечер уйду. Уйду в Харьков, а там жизнь покажет,
что делать...
Когда дежурный сигналист Шурка Чевский, малень-
кий, вихрастый паренек, проиграл «спать пора», я надел
черную, сшитую на меня форменную шинель и вышел за
ворота.

85

Ночь провел на харьковском вокзале, а утром на-
думал позвонить по телефону Антону Семеновичу, по-
прощаться и сказать, что больше в колонию не вернусь...
Подошел к телефону:
— Колония Горького? Да? Антон Семенович? Это
говорит ваш бывший воспитанник Петро Дроздюк. Мне
хочется сказать вам, что я больше в Куряж не вернусь!
Прощайте!
— Дело твое, ты уже не маленький, — ответил Антон
Семенович. — Но ты должен прийти в колонию и сдать
шинель. Она еще тобой не заработана. Всё! — И он сер-
дито повесил трубку.
Помимо своей воли, хотя Антон Семенович уже и
не слышал меня, я ответил по-горьковски: «Есть!» Но
потом подумал: «А как же я останусь без шинели? Ведь
зима. Впрочем, у ребят, «на воле» раздобуду на первое
время старую фуфайку, а в дальнейшем разбогатею —
приоденусь, — размышлял я. — Да и разве привыкать
мне к холоду? Ведь я парень бывалый».
Но в глубине души мне жаль было расстаться с ши-
нелью. Она была новая, теплая, сшита как раз на мой
рост и мне очень нравилась. А теперь нужно отдать...
Всё же решил выполнить приказание Антона Семе-
новича. Днем появиться в колонии было неудобно, и,
дождавшись вечера, я пошел в Куряж...
Была ночь, когда я подошел к воротам. Все воспи-
танники давно спали. Только из окна кабинета заве-
дующего стелилась по двору яркая полоса света. Антон
Семенович долгими зимними ночами работал в своем
кабинете. Он писал тогда «Педагогическую поэму».
Волнуясь, я постучал.
— Войдите! — послышался громкий голос.
Я вошел в кабинет.
— Здравствуйте, Антон Семенович, — проговорил
я несмелым голосом— Вот пришел, чтобы возвратить
шинель...
— Здравствуй, Петро! А я тебя поджидал, — отве-
тил грудным приветливым голосом Антон Семено-
вич. — Ты хорошо сделал, что пришел. Но кладовая
сейчас закрыта, кладовщик спит, и сдать шинель не-
кому. Да она, пожалуй, и тебе пригодится. Ведь на
дворе зима. Холодно будет, пока определишься куда-
либо. Да и денег тебе нужно на первое время. На вот

86

тебе лист бумаги и напиши расписку на сто рублей...
Я сел к столу, взял ручку, но писать не мог. Антон
Семенович ходил по кабинету и о чем-то сосредоточен-
но думал...
Думал и я. В памяти возникли незабываемые дни,
прожитые в колонии. Здесь я научился грамоте, полю-
бил книгу... Теперь ухожу... Куда? Я не знал. Что ждет
меня в будущем? Опять улица, беспризорная жизнь...
Холод и голод. И вдруг стало мне до боли тяжело рас-
ставаться с колонией, с ребятами, с Антоном Семено-
вичем... Слезы навернулись на глаза...
— Что же ты, Петро, не пишешь? — спросил меня
Антон Семенович ласково. В его голосе слышались
теплота и искреннее участие, и я почувствовал на сво-
ем плече его большую руку...
— Антон Семенович, дорогой, — проговорил я вдруг
дрогнувшим голосом, — разрешите мне остаться...
— Не могу я сам этого сделать, — ответил Макарен-
ко.— Ты нарушил дисциплину, ушел самовольно из на-
шего коллектива. Стало быть, ты с ним не посчитался.
Так? Если серьезно хочешь с нами снова жить и рабо-
тать, напиши заявление. Мы его разберем, обсудим на
общем собрании. А я поддержу твою просьбу... Ду-
маю, что ты теперь не подведешь. Будешь настоящим
горьковцем.
И я с искренней, непередаваемой радостью на том
самом листке бумаги, на котором должен был напи-
сать денежную расписку, написал заявление общему
собранию колонии, чтобы меня снова приняли в число
воспитанников.
— Хорошо, — одобрительно сказал Антон Семено-
вич.— А теперь иди подкрепись. Я знал, что ты при-
дешь, и дал распоряжение дежурному по кухне, чтобы
тебе приготовили покушать, а затем отправляйся на
отдых в теплую спальню. Это лучше, чем на вокзале.
Возбужденный и окрыленный вышел я из кабинета.
На дворе дул холодный, пронизывающий ветер, падал
густой снег, но мне было легко, приятно и по-настоя-
щему радостно...
Общее собрание колонии, обсудив заявление, удов-
летворило мою просьбу, и я снова был принят в друж-
ную семью горьковцев...

87

Оксана Иваненко
НАСТОЯЩАЯ ЖИЗНЬ
Бесконечно больно и грустно писать об Антоне Се-
меновиче— умершем. Вспоминать Антона Семенови-
ча— это вспоминать колонию имени Горького, — са-
мые радостные, восторженные мои годы. На всю жизнь
осталась у меня благодарность к А. С. Макаренко за
то, что эти годы наполнены были захватывающей ра-
ботой, что росла я под руководством такого талантли-
вого, интересного, требовательного педагога, большого
моего друга.
Было мне восемнадцать лет, я училась на втором
курсе Харьковского института народного образования,
работала в дошкольном детском доме. Вдруг я решила
на летние каникулы поехать в колонию имени Горько-
го. Колония помещалась тогда еще в первой своей ре-
зиденции— на моей родине под Полтавой, в бывшей
усадьбе колонии «малолетних преступников».
Родные и знакомые пришли в ужас. Какие только
слухи не ходили о колонии, о Макаренко! Говорили,
что это чуть ли не старая казарма, аракчеевское посе-
ление, где Макаренко не расстается с револьвером,
чтобы держать воспитанников в повиновении; и его «ме-
тоды» воспитания ничего общего не имеют с педагоги-
кой. Меня поддерживала только мама — тоже учитель-
ница. Она была немного знакома с Антоном Семенови-
чем еще по работе в школе. Хотя она и говорила, что
Макаренко педагог особенный и что, действительно, у
него не так, как везде, и что он очень строгий, требо-
вательный, и работать у него надо серьезно, и лучше
бы я отдохнула дома, — но всё-таки сама передала ему
о моем желании.
Я до сих пор помню, с каким волнением шла я в
Наркомпрос, где должна была встретиться с Антоном

88

Семеновичем. В уме я готовила целое изложение свое-
го педагогического кредо, моих воззрений на воспита-
ние «трудных» детей и почему мне хочется поехать на
практику именно в колонию Горького. (Честное слово,
мне самой это было неизвестно, на практику нас никто
еще не посылал, но даже то, что это колония имени
Максима Горького, привлекало меня.)
Я сидела в коридоре, очень волновалась и уже не-
множко малодушно хотела, чтобы наше свидание не
состоялось.
Но никаких педагогических разговоров вести мне не
пришлось. Дверь открылась, и вошел Макаренко, — как
всегда, подтянутый, с военной выправкой, во френче,—
внимательно посмотрел на меня сквозь очки.
— Вы дочка Лидии Николаевны? Хотите к нам в
колонию? — спросил он, поздоровавшись. — А в спек-
таклях будете участвовать? Выступали когда-нибудь?
— Выступала, — смущенно пролепетала я и вдруг,
испугавшись, что он меня не возьмет, быстро добави-
ла:— Я очень люблю играть, я часто на вечерах высту-
пала.
— Вот и хорошо! — улыбнулся Антон Семенович. —
Мы новый спектакль готовим, а актрис не хватает.
А сейчас у нас жнива — снопы вязать умеете?
— Нет, — честно призналась я.
— Ну ничего, научим. Так когда за вами лошадей
прислать?
— Завтра утром!—храбро ответила я.
Мне так и не пришлось за всё лето вспомнить ни
лекций по педагогике, ни схем обследования «трудно-
воспитуемых», ни тестов и анкет, которыми снабдили
меня преподаватели института. В колонии вообще не
слышно было слов «педагогично», «непедагогично», об
этом как будто никто и не думал, но в том-то и заклю-
чалось всё великое искусство талантливого педагога,
что всё до мелочей было продумано и учтено.
— У нас педагогика здравого смысла—это настоя-
щая, новая, советская педагогика, — говорил Антон Се-
менович.
Мы были все заняты жнивами, молотьбой, по вече-
рам разучивали «Бунт машин» А. Толстого, и весь тон
колонии, жизнерадостный, бодрый, был так непохож
на серые будни детдомов и коллекторов с обязатель-

89

ными бесцельными «трудпроцессами», характеристика-
ми, тестами, со скучающими ребятами, не знающими,
куда приткнуть себя, чем заняться, и удирающими при
первом удобном случае.
Мало кто не знаком сейчас с «Педагогической поэ-
мой» Антона Семеновича и мало кто не восхищается
теперь его методами. Но какую тогда пришлось вы-
держать ему борьбу с чиновниками от педагогики, с
сердобольными соцвосовскими дамами, как трудно бы-
ло отстаивать ему свое большое, настоящее дело! Ко-
нечно, и у нас были в педагогическом мире друзья, ко-
торые поддерживали Антона Семеновича, но вначале их
было очень мало, и сами они шли не по проторенным
дорожкам.
После множества детских домов, где мне приходи-
лось бывать, мне казалось, что я попала в какой-то за-
мечательный оазис, «на Марс», шутя говорил Антон
Семенович. Вначале я побаивалась его, исключитель-
но требовательного к себе и другим, но в своих требо-
ваниях всегда четкого, точного. Я видела, что вся моя
педагогическая подготовка, все теории перевоспитания,
психоанализы, педология — всё это тут ни к чему. Не-
много мне было страшно и того, как я «справлюсь» с
воспитанниками (между ними, кстати сказать, были и
мои ровесники, и старше меня). Но недаром на одном
съезде педагогов Антон Семенович на вопрос: «Как же
воспитываете вы?» — ответил: «Воспитывают все три-
ста пятьдесят колонистов». В первые же дни мой
страх прошел: так четко, налаженно лилась жизнь коло-
нии, что при моем искреннем желании влиться в эту
жизнь я сразу почувствовала себя на твердой почве.
Как будто никаких особенных требований не предъяв-
лял Антон Семенович воспитателям. Точно исполняйте
свои главные и рабочие дежурства, — и всё. Многие
даже упрекали Антона Семеновича, что он подавляет
инициативу воспитателей, ищет «чиновников», испол-
няющих беспрекословно его волю. Но это была гру-
бая ошибка. Он, правда, терпеть не мог краснобаев,
болтунов (так же, как и среди колонистов), но ценил
и берег энергичных, инициативных, преданных делу
работников. Недаром он сумел организовать такой
крепкий коллектив. Правда, трудно было угнаться за
его творческим размахом, наряду с ним всё бледнело,

90

он был главным вдохновителем и организатором, но
вся жизнь колонии была организована так, что все —
и воспитатели, и самые младшие воспитанники, и са-
пожник, и портниха, и старик конюх — чувствовали на
себе ответственность за большое общее дело.
Главное, что почувствовала я с первых дней, — это
любовь к работе у всех, то особенное отношение к ра-
боте, как к делу чести и геройства, которым отмечается
наше социалистическое отношение к труду, стаханов-
ское движение, ударничество. Для нас всех было честью
и гордостью работать в 4-м сводном отряде, попасть в
отряд вязальщиц на празднике первого снопа; я была
счастлива, как никогда, когда на молотьбе меня поста-
вили «на столик» — подавать снопы — и сам Антон
Семенович меня похвалил.
Работа невероятно сближала всех, и после первых
рабочих дежурств я почувствовала себя дома, и нача-
лась моя большая дружба и с Макаренко и с колони-
стами, причем, несомненно, одно зависело от другого.
Антон Семенович подчеркивал, что его радуют всегда
простые дружеские отношения между воспитателями и
воспитанниками, но ни в коем случае не переходящие
в фамильярность. Я помню, вечерами, уже после сиг-
нала спать, я, старшие хлопцы, которые готовились в
том году поступить на рабфак, — первые наши студен-
ты,— оставались часто в крошечном, но уютном каби-
нетике Антона Семеновича, и начинались бесконечные
разговоры о книгах, театре, о колонии. С Антоном Се-
меновичем колонисты, и хлопцы и девчата, делились
всем, — он знал всё, что с кем происходит.
Чем дольше я жила в колонии, тем больше меня
поражал и восхищал его педагогический талант. На
вечернем собрании после рапортов Антон Семенович
часто выступал с речью, разбирая какой-нибудь экс-
цесс, происшедший днем и отмеченный в рапорте ко-
мандира или дежурного по колонии. Мне всегда жаль
было, что его речи на этих вечерних собраниях нельзя
было застенографировать. Ничего общего не имели его
выступления с нотациями или выговорами. Казалось,
он говорил не с ребятами, а с сознательными взрослы-
ми гражданами, ответственными за свои поступки. Он
не боялся делать глубокие обобщения, исторические
сравнения, и его слушали всегда как завороженные.

91

Его авторитет был непоколебим, и в то же время как
просто, непринужденно чувствовали себя с ним все
хлопцы. И как верили ему во всем — ведь Антон Се-
менович сделал их жизнь такой увлекательной, инте-
ресной; каждый малыш имел чувство собственного
достоинства, с гордостью носил звание колониста.
Вспоминаю один смешной факт, характеризующий
отношение воспитанников к Антону Семеновичу. Это
было еще в первые годы колонии, и об этом мне рас-
сказала одна из старых воспитательниц. За дивчиной-
колонисткой стал ухаживать какой-то хлопец из села;
родители были согласны на их брак, но поставили
условием, чтобы молодые венчались. Поразмыслив,
Антон Семенович и педагоги мудро решили закрыть
на это глаза — был это 22-й или 23-й год, — дивчина
была не из особенно способных, к учебе особенного
рвения не чувствовала, хлопца она любила: решили не
мешать ее счастью, отправить на село, и там пусть себе
и повенчается.
Но в день свадьбы возникло препятствие: дивчина
пустилась в рев и заявила, что, пока Антон Семенович,
«батько рідний, не поблагословить сам іконою, никуди
вона не пійде». Воспитатели стали в тупик. Пришлось
пуститься на хитрость и успокоить ее тем, что Антона
Семеновича срочно вызвали в город.
Колония так увлекала, что осенью мне было очень
грустно разлучаться с ней, к тому же Антон Семенович
очень уговаривал остаться на постоянную работу. Всё
же мне очень хотелось учиться, и я уехала, дав слово
приехать на будущее лето. Со мной уехали на экзамен
и наши первые студенты, и я дала Антону Семеновичу
слово поддерживать с ними дружбу, помогать им.
Всю зиму мы переписывались, Антон Семенович
сообщал последние колонийские новости, я расписы-
вала, как в институте делала доклады о колонии Горь-
кого, и что все «не понимающие нас» — мои личные
враги, а сочувствующие — друзья по гроб жизни, и что
на будущее лето я привезу еще свою подругу. На дру-
гое лето колония переехала во вторую свою резиден-
цию — бывшее имение помещиков Трепке. Еще я пом-
нила руины, но теперь там всё утопало в цветах, глав-
ный дом был прекрасно отремонтирован. С какой
гордостью показывали мне Антон Семенович и хлопцы

92

помещения, свинарни и, главное, на месте конюшни —
театр!
Я приехала с моей подругой Ривой. Хлопцев и дев-
чат было в два раза больше, прибавилось и много
новых воспитателей, преимущественно молодежи. При-
ехали на каникулы студенты. Все мы, конечно, всё сво-
бодное время крутились вокруг Антона Семеновича, и
он был очень доволен, что мы внесли столько оживле-
ния, литературных споров, стихов, шума и веселья...
Конечно, было не без романов. Антон Семенович
был в курсе всего и говорил:
— Пожалуйста, влюбляйтесь, заводите романы, но
только в колонии! Только между собой! Тогда вы все
будете еще больше любить колонию!
Он был страшно доволен, когда, не без его участия,
поженились две пары и, особенно, что он провел это
приказом. Так же был он страшно доволен, когда же-
нились его воспитанники.
Я теперь вспоминаю, как он подбирал воспитате-
лей — прямо как хороший дирижер управлял оркест-
ром.
— Мне нужны разные, — смеялся он, — я люблю
наблюдать ваши дежурства: вот дежурит наша ста-
рая гвардия, например Л. П. — она пылинки не про-
пустит и слова не спустит: всё подтягивает и приводит
в порядок—вожжи натянуты. Дежурят Оксана, Рива,
Ляля, Алексей — вожжи понемногу ослабевают, но ка-
кое хорошее настроение, смех, шум! Ничего, что не-
много вожжи отпускаются! Это тоже нужно. И ваши
студенческие споры, и стихи — всё это нужно, только
надо всё это чередовать, — добавлял он улыбаясь.
В то лето мы особенно ощущали расцвет и рост ко-
лонии, и то лето было каким-то особенно радостным.
Организовали комсомольскую ячейку, получили первое
письмо от Алексея Максимовича Горького. Я еще боль-
ше подружилась с Антоном Семеновичем, хотя мы без
конца с ним спорили и он всегда меня поддразнивал
моим увлечением рефлексологией, но всё-таки я очень
гордилась, что со мной и с Ривой он вдруг затеял про-
вести тайно от всех одно «научное» наблюдение. Мы
решили изучать объективно «тон» колонии по звукам
и движениям! Антон Семенович разработал целую схе-
му, и в один определенный час мы садились и записы-

93

вали все звуки. Ничего у нас не вышло, но не объек-
тивно, а субъективно мы были очень довольны. А тон
колонии был ясен без наблюдений.
Я помню, как-то с Антоном Семеновичем мы шли
по парку. Только что прошел летний теплый дождь.
Около главного здания, где проходил летний ремонт,
на площадке строили «курени», чтобы переехать туда
на лето. Все были захвачены работой, с реки тянули
очерет, отряд старался перещеголять другой.
— Люблю, когда строят, — сказал Антон Семено-
вич,— мы всегда должны строить, сооружать — ни ми-
нуты застоя. Это настоящая жизнь, и это должно быть
главным!..
Это лето Антон Семенович часто делился с нами
своими мечтами о расширении колонии — на тысячу
человек:
— Колония всегда должна расти, ставить какие-то
большие хозяйственные цели, быть всегда на дрож-
жах,— а тут нам расти некуда. Нам надо всегда меч-
тать и приводить мечты в действительность!
Мечтать—этому он учил и колонистов. Мечтали и
мы все, и, конечно, мы обещали после окончания ин-
ститута — нам оставался последний курс — вернуться
в колонию.
Зимой у нас была самая тесная связь с колонией.
Антон Семенович часто приезжал в Харьков, где учи-
лись я, Рива и старшие хлопцы. Каждый его приезд,
конечно, был для нас праздником.
— Ну, девчата, сегодня веду вас в театр!
В институте по нашим сияющим физиономиям уже
угадывали и говорили:
— Оксанин и Ривин батько приехал.
Теперь уже вдвоем с Ривой мы старались «научно-
рефлексологически обосновать теорию колонии Горь-
кого». Вспоминая «мечты» Антона Семеновича и коло-
нистов, мы вспоминали павловский «рефлекс цели» и с
еще большим рвением отстаивали на наших семинарах
систему Макаренко. Ту зиму мы жили жизнью коло-
нии, так как Антон Семенович всерьез задумал пере-
ехать на новое место. Сначала говорили о Хортице, но
каково же было наше разочарование, когда после од-
ного заседания он сообщил нам, что переедут в Куряж
под Харьков. Куряж мы хорошо знали.

94

— Как! Антон Семенович, из нашего рая, с наше-
го Марса, от Коломака, от сосен в эту помойную яму!
Мы чуть не плакали. Хлопцы-студенты, наоборот,
были довольны. У Семена Калабалина уже загорелись
глаза — он уже предвидел широкое поле деятельности.
Коля Шершнев тоже поддерживал. Конечно, им улыба-
лось всегда быть близко от колонии.
— А какие у нас будут мастерские, какая школа,
какой огород! А как мы пройдемся по Харькову. Пер-
вого мая! — расписывал нам Антон Семенович. — И вы
же с Ривой поедете работать? Я не представляю мо-
лотьбы без вашего визга!
— Конечно, поедем, — уныло говорили мы, — но
наша вторая колония, и парк, и лес... — стонали мы.
Куряж действительно был помойной ямой, и как
непохожи были питомцы Куряжа на подтянутых, дис-
циплинированных, вежливых, приветливых горьковцев!
Но через год Куряж был неузнаваем. Где только бра-
лась у Антона Семеновича эта энергия, эта сила зара-
жать всех окружающих одним желанием и вести за
собой большой коллектив. Он ни на минуту не успо-
каивался, всегда стремился еще к чему-то лучшему,
большему, более совершенному, он вникал и учитывал
все мелочи колонийского быта, теперь уже такого слож-
ного и многогранного. Жизнь изменилась. Колонию
«признали», у нас без конца бывали гости, делегации,
экскурсии, которые восхищались колонией и, по прав-
де, немного мешали работать. Колонию уже нельзя
было сравнить с той маленькой колонией на сто чело-
век в сосновом лесу, когда для того, чтобы пошить но-
вые костюмы, надо было туже «підтягти очкури».
О! Теперь уже на Первое мая девочкам и мальчикам
душили платочки одеколоном и была введена колоний-
ская форма, и, правда, когда мы проходили по Харь-
кову, все любовались стройными рядами горьковцев.
Но Антон Семенович уже думал о большем — в его
ведении были все колонии Харьковского округа, и он
начинал строить коммуну Дзержинского.
Меня Антон Семенович перевел работать в Управ-
ление колониями, Риву — в коммуну Дзержинского.
Но один большой колонийский праздник мы праздно-
вали, конечно, в нашей колонии — приезд Алексея
Максимовича Горького.

95

Рано утром выстроился небольшой отряд горьков-
цев с Антоном Семеновичем на вокзале. Я была с ни-
ми и никогда не забуду этой минуты. Медленно подо-
шел поезд. В окне я увидела высокую фигуру Горь-
кого. Он выглянул в окно.
— Антон Семенович Макаренко здесь? — был его
первый вопрос.
Как-то мальчишески живо Антон Семенович подбе-
жал к окну и протянул руку.
Это была настоящая большая награда за весь тот
большой, неоцененный труд, за бессонные ночи, за
борьбу с рутиной и формализмом.
Через несколько лет вышла «Педагогическая поэ-
ма», и сколько педагогов, отцов, матерей, не отры-
ваясь, прочитали ее по нескольку раз и задумывались
над воспитанием своих детей, и как больно, грустно,
что сейчас, когда вопросы школы, воспитания детей
стоят особенно в центре внимания, — нет этого талант-
ливейшего друга молодежи, который всю жизнь отдал
трудному, но благородному делу.

96

Н. Е. Кислова
ИМ НУЖНА МАТЕРИНСКАЯ ЛАСКА
Я знала А. С. Макаренко около двадцати лет и
даже некоторое время работала фельдшерицей в коло-
нии имени Горького.
Хочу объяснить, почему я, учительница по специаль-
ности, стала медработником.
Я учительствовала пятьдесят лет, из них тридцать
четыре года — в поселке Зеленцев. Это было глухое
местечко, и я оказалась здесь единственным образо-
ванным человеком.
Бывало чуть что—идут к учительнице: написать
жалобу или прошение, разобраться в документах. Шли
ко мне и за медицинской помощью. Помогала как мог-
ла. Но скоро поняла: нельзя так лечить — «на глаз».
Сельская учительница должна разбираться и в меди-
цине. Я поступила на фельдшерские курсы. До Совет-
ской власти так и работала — учительницей и фельд-
шером.
С Антоном Семеновичем Макаренко я познакоми-
лась не то в 1907, не то в 1908 году. Необыкновенно
яркий, умный, приветливый и талантливый человек, он
всегда был окружен молодежью.
Мне трудно передать всё обаяние Антона Семено-
вича. Он был неутомим, работа так и кипела в его ру-
ках. Он так увлекался своей работой, так умел зара-
зить других любовью к детям, что многие из наших
знакомых под влиянием Антона Семеновича стали пе-
дагогами.
Я часто приезжала в Крюков, где тогда работал
Антон Семенович, заражая всех своей неутомимой
энергией.
Его всегда окружали дети. Строгий и требователь-
ный, он, тем не менее, был необыкновенно любим ими.

97

Ребята, как говорился, так и липли к нему. Даже пос-
ле уроков, наскоро дома пообедав, они снова бежали
в школу — там обязательно что-то делалось: шла под-
готовка к очередному субботнему вечеру, клеились иг-
рушки к новогодней елке или обдумывался план посад-
ки сада и цветников. И, конечно, в центре всего — Ан-
тон Семенович.
Вечерами учителя часто собирались вместе: беседо-
вали об учениках, читали что-нибудь интересное, пели.
Антон Семенович очень любил хоровое пение. Сам он
хорошо играл на скрипке, неплохо рисовал. И всегда
новым, свежим веяло от этих встреч, работалось после
них куда лучше.
Помню, приехал на каникулы знакомый студент-
медик Коля Согредо, ему приходилось бывать на лек-
циях И. П. Павлова, и он с увлечением рассказывал
об этом великом ученом и его опытах. Макаренко с
живым интересом слушал Колю и не раз говорил:
— Вот бы съездить, поучиться еще...
А каким чутким, внимательным человеком был Ан-
тон Семенович!
Помогая людям, он делал это незаметно, легко и
естественно, как дышал.
У меня сохранилось письмо, в котором Антон Се-
менович писал мне, что хлопочет о нашей знакомой
Марусе Начевной, дочери рабочего из Диканьки. Она
очень хотела учиться. «В ближайшие дни,— говори-
лось в письме, — постараюсь узнать результаты совета
и в случае надобности буду Вам телеграфировать. Се-
годня должен быть у С., буду выяснять вопрос о ком-
нате для Маруси».
Особенно трогательно Антон Семенович относился
к детям, хотя никогда его огромная нежность к ним не
проявлялась в сентиментальности и излишней ласке.
Простой и искренний с детьми, он требовал от нас
того же.
Никогда не забуду один эпизод. Тогда я работала
в колонии имени Горького. Произошло это летом. По-
левые и огородные работы были в разгаре, и ко мне
в медицинский пункт то и дело прибегали дети: того
оса ужалила, другой ногу уколол, у третьего что-то
в ухо попало, а некоторые просто придумывали себе
болезни. Нечего греха таить — обманывали они меня.

98

В медпункте стоял гул, я «оказывала помощь». Вдруг
совершенно неожиданно в медпункт вошел Антон Се-
менович и ахнул:
— Откуда столько больных? Чем больны? Что вы
такое делаете, Надежда Ефимовна?
— Как что? Лечу...
— Что? Не приучайте их чуть что лечиться. — И
ребятам: — И не стыдно вам? Пальчик уколол, в носу
защекотало? Разве вы старики? Умейте терпеть пу-
стяковую боль. Ну-ка, живо!
Пристыженные ребята вмиг исчезли... Их как вет-
ром сдуло... Антон Семенович присел и вдруг сказал
то, чего я совсем не ожидала:
— Это я при них так разбушевался, я вам скажу:
это очень хорошо, что ребята тянутся к вам, копошат-
ся около вас. Вы думаете, правда у них что-то колет
или за ухом чешется? Нет, им нужна материнская
ласка, участие... Прикосновения теплых материнских
рук — вот что они хотят!.. И так хорошо, что они этого
хотят.
Потом, помолчав, добавил:
— Но вы их к нежностям не приучайте, делайте
это как-нибудь иначе, без марли и йода, ласкайте их
так, чтобы они сами этого не замечали.
И ушел.
«Им нужна материнская ласка»... Никогда не забу-
ду, как он это сказал!
Еще долго я работала с детьми и в самые трудные
минуты постоянно вспоминала эти замечательные сло-
ва. Да, им всегда нужна материнская ласка. И надо
уметь их ласкать взглядом, улыбкой, кивком головы,
добрым словом и при этом справедливо и много тре-
бовать, как это умел делать Антон Семенович.
Антон Семенович всю свою жизнь посвятил детям.
Уважать детей, видеть в них будущее Родины, смело
воспитывать в детях лучшие качества советского че-
ловека учит нас светлая жизнь великого педагога —
Антона Семеновича Макаренко.

99

Н. Э. Фере
МОЙ УЧИТЕЛЬ
Трибы и Ковалевка
Дорога от Штеповских хуторов до Полтавы счита-
лась в 1921—1922 годах далеко не безопасной. С на-
ступлением сумерек и конные и пешие путники, на-
правлявшиеся по ней в Полтаву, предпочитали остано-
виться на хуторах, чтобы тронуться в дальнейший путь
только с рассветом.
Сразу же за хуторами дорога, мощенная булыжни-
ком, входила в густой молодой лес, и только за два-три
километра от окраины города начинался открытый ее
участок в пойме Коломака. Вблизи от дороги не было
никаких селений, и лишь в одном месте, в глубине леса,
виднелась крыша сторожки лесника.
Весной 1922 года мне пришлось побывать у этого
лесника по делу об отводе одной лесной делянки. Я
рассчитывал заблаговременно возвратиться домой, в
Полтаву, но задержался и только на заходе солнца
выбрался в обратный путь. Моим спутником был ста-
рый кустарь-корзинщик, заготовлявший вблизи сторож-
ки лозу.
Добравшись по узкой тропинке до харьковского
большака, мы ускорили шаги, чтобы поскорее миновать
неприветливый лес.
Мы шли уже минут двадцать, когда сзади послы-
шался шум мотора. Скоро нас обогнал легковой авто-
мобиль. Шофер вел машину на большой скорости, и
на ухабах ее бросало из стороны в сторону. Напуган-
ный вид одного из пассажиров заставил встревожить-
ся и меня и моего спутника.
— Не иначе, от кого-то удирают! — сказал корзин-
щик, и это было похоже на правду.

100

Когда уже кончился лес и старик несколько раз
истово перекрестился, считая, что все опасности мино-
вали, наше внимание привлек грохот конной гарбы, до-
носившийся сзади. И тут же послышался шум телеги,
приближающейся спереди, со стороны Полтавы.
Мы решили на всякий случай сойти с дороги под от-
кос. Скоро гарба, запряженная парой взмыленных лоша-
дей, пронеслась мимо. Человек десять ребят разного
возраста с вилами, палками, кольями в руках стояли
и сидели в ней. Один из них, могучего телосложения,
воинственно держал оглоблю, на конце которой разве-
вался кусок веревки. Невдалеке от нас гарба поравня-
лась с телегой, едущей ей навстречу, и обе повозки тот-
час остановились. Сразу наступила тишина.
С телеги быстро соскочил мужчина средних лет в
пенсне и громким голосом строго спросил:
— Ребята, вы куда?
Стройный черноволосый парень весело ответил за
всех:
— Вас отбивать ехали, Антон Семенович.
— Ну, на этот раз я и сам отбился. Поворачивайте,
ребята, назад. А ты, Семен, пойдешь со мной, расска-
жешь всё, что у вас там произошло.
Телега тронулась, гарба потянулась за ней.
Ребята теперь весело разговаривали, бросив вилы,
колья и палки на дно гарбы. Оглоблю положили по-
перек повозки, и на ней восседал великан, поразивший
меня своим могучим телосложением. Теперь в нем не
было ничего грозного и воинственного.
Мы поднялись по откосу на дорогу. Мой спутник
сказал:
— Это ребята из колонии, которая вон там, слева
от дороги, находится. А то — их заведующий. Строгий-
то какой! Ребята страсть как его боятся.
В моей памяти сразу всплыли многочисленные слу-
хи, ходившие среди обывателей Полтавы и о колонии
и о ее заведующем. Говорили, что там восстановлены
старые методы воспитания, что там не признают ни-
какой педагогики. Однако все соглашались, что заве-
дующий колонией, бесспорно, талантливый человек,
имеет большое влияние на колонистов и они за него
готовы идти «в огонь и в воду»...
Мне стало досадно, как это я сам не догадался, что

101

за ребята ехали в гарбе и кем был тот человек в пен-
сне. Я пожалел, что не обратил должного внимания на
Макаренко, личность которого не могла меня не заин-
тересовать.
Вскоре распространились слухи о последних событиях
в колонии, связанные с тем, что я видел на харьков-
ском большаке.
Рассказывали, что инспектор Полтавского наробра-
за, арестовав Макаренко за нарушение какой-то бюро-
кратической формальности, выехал в колонию — назна-
чить нового заведующего. Ребята же, узнав об аресте
Антона Семеновича, якобы избили инспектора и запер-
ли его в подвал, а сами, захватив наробразовский ав-
томобиль, помчались в Полтаву и с боем освободили
своего «атамана». Возвратившись с воспитанниками
домой, Макаренко с позором выгнал инспектора, а ав-
томобиль оставил у себя как трофей...
Желание узнать правду об этом происшествии и во-
обще о колонии и ее заведующем не покидало меня.
Однажды, возвращаясь с охоты, я шел вдоль реки
Коломак и на берегу заметил трех мальчиков в одеж-
де колонистов. Они сидели, свесив ноги с крутого обры-
ва, и ели арбуз.
Я подсел к ним и попытался было завести разговор
об их житье-бытье, но по односложным ответам ребят
понял, что они относятся ко мне с недоверием.
Тогда я прямо спросил:
— Правда ли, что заведующего вашей колонией хо-
тел арестовать какой-то начальник из наробраза, а вы,
ребята, этого не допустили?
Старший из колонистов, вихрастый парнишка, весе-
ло переглянулся со своим товарищем, которого он на-
зывал Цыганом:
— А вы разве не слышали, как было дело?
Я отрицательно покачал головой, и вихрастый паре-
нек, с сожалением посмотрев на меня, начал подроб-
но рассказывать, «как было дело», испытывая видимое
удовольствие от воспоминания об этой славной истории.
...Как-то утром заведующий уехал в Полтаву, а око-
ло двенадцати часов в колонию на автомобиле примча-
лись два начальника. Позже ребята узнали, что это

102

были инспектор наробраза Шарин и председатель гу-
бернской инспекции Черненко.
Шарин вызвал дежурного воспитателя Ивана Ива-
новича Поповиченко (Осипова) и потребовал, чтобы тот
провел его в кабинет заведующего. Там Шарин объ-
явил, что Антон Семенович Макаренко арестован и в
колонию больше не вернется. Инспектор даже вскрыл
стол Антона Семеновича и начал вытаскивать оттуда
бумаги. После такой «подготовки» Шарин предложил
остолбеневшему Ивану Ивановичу принимать колонию
и подписать соответствующий акт, который был уже
заранее приготовлен.
Вертевшиеся возле кабинета ребята с молниеносной
быстротой разнесли по колонии известие об аресте Ма-
каренко. Большая часть колонистов в это время рабо-
тала в поле, а в самой колонии оставались только ма-
лыши. Но среди них был кряжистый парень лет пят-
надцати-шестнадцати — Супрун (Бурун). По словам
рассказчика, Супрун, вообще говоря, считался тихим
парнем, которого не так-то легко вывести из себя...
Дежурный воспитатель не успел еще и слова ска-
зать, как в кабинет Антона Семеновича ворвались ко-
лонисты во главе с Супруном. Схватив Шарина за лац-
каны пальто, Супрун начал с силой трясти его. Со всех
сторон неслись негодующие крики:
«Куда вы упрятали нашего Антона?»
Черненко попытался было помочь Шарину высвобо-
диться из рук Супруна, но перед ним вырос целый лес
ребячьих кулаков, и он, решив, что в это дело лучше
не вмешиваться, начал пробиваться к двери, а вслед за
ним стал пятиться и незадачливый Шарин.
Шофер, слышавший угрозы ребят, предусмотритель-
но завел машину и, когда его пассажиры, отступавшие
под натиском колонистов, вскочили в автомобиль, сра-
зу же дал полный ход. В это самое время возвраща-
лась с поля пустая гарба, управляемая Семеном Кала-
балиным (Карабановым), за нею шел отряд старших
ребят. Еще издали они поняли, что в колонии творится
что-то неладное, и тотчас примчались к месту происше-
ствия.
Но автомобиль уже отъезжал. Раздались крики:
«Упустили!»
Семен Калабалин крикнул:

103

«Едем отбивать Антона!»
И человек десять — двенадцать старших ребят, а сре-
ди них мои знакомцы — вихрастый паренек с Цыга-
ном — вскочили в пустую гарбу.
Из всех воспитателей, находившихся в тот момент
в колонии, сохраняла относительное спокойствие только
Елизавета Федоровна Григорович (Екатерина Гри-
горьевна). Но события развивались с такой быстротой,
что повлиять на их ход она не могла и только удержи-
вала ребят от чрезмерно агрессивных действий. В по-
следнюю минуту, когда колонисты уже вскакивали
в гарбу, Елизавета Федоровна успела собрать узелок
с кое-какими вещами и едой.
«На, возьми! — крикнула она Калабалину. — Там,
в Полтаве, отдашь Антону Семеновичу».
«Зачем Антону всё это, мы его самого сюда при-
везем!»
Чтобы попасть на харьковский большак, нужно бы-
ло проехать с километр узкой прямой дорогой среди
молодого леса. Как только гарба выехала на эту доро-
гу, ребята увидели, что автомобиль забуксовал перед
самым выездом на шоссе. Шарин круглыми от ужаса
глазами смотрел на приближавшуюся повозку, а его
спутник, Черненко, изо всех сил подталкивал автомо-
биль сзади. Положение беглецов становилось критиче-
ским. Ребята уже готовы были соскочить с гарбы, и...
трудно сказать, что произошло бы дальше. Но шофер в
последнюю минуту догадался кинуть свой ватник под
буксовавшее колесо, и автомобиль рывком выехал на
шоссе... Досада ребят была так велика, что доставший-
ся им в качестве трофея ватник шофера они изорвали
в клочья...
— Ну, а если бы вы настигли автомобиль, что бы
вы сделали? — прервал я рассказ.
— На машину и — в Полтаву, отбивать Антона! —
не задумываясь, ответил Вихрастый.
Ребята помчались дальше, в Полтаву, на выручку
Макаренко. А Антон Семенович в это время уже воз-
вращался в колонию. Его освободил из-под нелепого
ареста начальник милиции, возмущенный самодурст-
вом наробразовцев.
...Вихрастый парень, недоверие которого ко мне уже

104

прошло, рассказал и о последствиях столь негостепри-
имного приема в колонии Шарина и Черненко.
Ребята решили, что Шарин будет мстить и арест
Антона Семеновича может в ближайшее время повто-
риться. Поэтому они приняли свои предупредительные
меры против этого...
Теперь, когда Антон Семенович собирается в город, рас-
сказывал Вихрастый, кто-нибудь из старших ребят обяза-
тельно просится ехать вместе с ним, притворяясь больным.
В Полтаве «больной» сразу начинает чувствовать себя
лучше и уверяет Антона Семеновича, что, пожалуй, не
стоит зря ходить в больницу и беспокоить врачей,
а после этого уже ни на шаг не отходит от Макаренко.
В самой колонии ныне установлено постоянное на-
блюдение за прямой дорожкой, ведущей через лес к
большаку: оттуда могут появиться «подозрительные»
люди. У самого начала дороги, со стороны колонии, на-
ходится кузница; ребята, работающие в ней, и являют-
ся главными наблюдателями...
Однажды, когда рабочий день уже заканчивался,
к Антону Семеновичу в кабинет вбежал старший кузнец,
колонист Осадчий, и заявил, что его подручный Гала-
тенко залез на сосну, упал и не может подняться. Антон
Семенович в сопровождении ребят быстро направился
в лес.
Возле небольшой сломанной сосенки, на которую
вообще нельзя было залезть, лежал Галатенко и сто-
нал... Как я узнал потом, Галатенко был тем самым
великаном с оглоблей в руках, чей богатырский вид в
свое время поразил меня на шоссе.
На вопрос Антона Семеновича, как он себя чувст-
вует, этот здоровенный парень жалобно ответил, что у
него «в грудях пече, а в боци коле».
Но тут из колонии подоспели еще несколько ребят,
и один из них что-то шепнул Осадчему. Тот просигна-
лизировал Галатенко: «Кончай волынку, всё спокойно!»
И тогда больной решительно заявил: «Годи, полегша-
ло», — и поднялся.
— В чем же дело было? — недоумевая, спросил я
вихрастого рассказчика.
— Не поняли?—удивился он.
Оказалось, что ребята, работавшие в кузнице, за-
метили, как со стороны большака на дорогу, ведущую

105

к колонии, свернул какой-то вооруженный отряд. Пред-
полагая, что отряд направляется не иначе как за Ан-
тоном Семеновичем, Осадчий сразу же послал в лес
своего подручного и приказал ему симулировать паде-
ние с дерева, а сам помчался к Антону Семеновичу,
чтобы поскорее выпроводить его из колонии. Галатенко
выполнил распоряжение Осадчего очень бестолково, но
цель всё же была достигнута. Только когда подошед-
шие позже ребята шепнули Осадчему, что опасность
миновала — вооруженный отряд проследовал через
усадьбу колонии без остановки, — Осадчий разрешил
Галатенко «выздороветь».
— А как сам Антон Семенович ко всему этому от-
носится? Неужели он не знает обо всех этих ваших
предупредительных мерах? — спросил я Вихрастого.
Тот, не задумываясь, с уверенностью, поразившей
меня, ответил:
— Конечно, знает! Антон Семенович такой человек:
ты еще не начал думать, а он уже знает, что ты будешь
думать!
— Да что твой Антон — колдун? — вмешался в раз-
говор Цыган.
— Колдун не колдун, а вот вечером на собрании по-
смотрит на тебя и спросит: «Цыган, где ты арбуз сегодня
стащил и кто тебе помогал?» И ты думаешь, откажешь-
ся? Врешь, всё ему расскажешь. Это тебе не детдомов-
ские тетеньки, а Антон! Понял? Антон! Его вокруг
пальца не обведешь.
Третий колонист, которого я мысленно уже назвал
Молчаливым, оторвал свой мечтательный взгляд от во-
ды и тихо сказал:
— Ребята, я знаю... Антон — это всё равно, как Во-
рошилов на коне... И всё насквозь видит!..
Издали послышались трубные сигналы. Ребята вско-
чили:
— Э, да мы на обед опоздаем! — и исчезли в при-
брежных кустах.
Рассказ колониста заставил меня глубоко задумать-
ся: кто же на самом деле этот Макаренко, о котором
столько вздорных слухов распространяется в Полтаве?
Как сумел он заслужить такую беззаветную предан-
ность ребят? Ведь не случайно же в их представлении

106

Антон Семенович — настоящий полководец, «Ворошилов
на коне».
Прошло, однако, больше года, прежде чем мне уда-
лось лично познакомиться с А. С. Макаренко.
Моя знакомая, бухгалтер Е. А. Пышнова, поступив-
шая на работу в колонию, однажды предупредила ме-
ня, что Антон Семенович подыскивает себе помощни-
ка— специалиста в области сельского хозяйства. Это
и послужило предлогом для знакомства.
Наша встреча состоялась в начале апреля 1924 года,
в Полтавском отделе народного образования. Был уже
вечер. В полутемной комнате, утомленный спорами с ра-
ботниками губнаробраза, Антон Семенович принял меня
не очень приветливо. Ни о чем не расспрашивая, он сра-
зу заговорил о положении хозяйства колонии.
Колония имени М. Горького, расположенная пока
еще в маленьких Трибах, должна освоить полученное
ею большое хозяйство в Ковалевке, на другом берегу
реки Коломак. Колония испытывает серьезные затруд-
нения с продовольствием. Земли в Трибах немного, око-
ло двенадцати гектаров, а почва — сыпучий песок. Уро-
жаи иногда даже не покрывают расходов на семена.
В Трибах невозможно правильно организовать труд ко-
лонистов, являющийся основой воспитательно-педаго-
гической работы с ними. В Ковалевке же до 80 гекта-
ров земли и почва хорошая—чернозем; там есть луга
и сад. Туда, во вторую колонию, назначен заведующим
Иван Петрович Ракович (Горович) и уже переброшен
отряд колонистов.
Сельское хозяйство должно быть построено на науч-
ных основах и вестись образцово. Поэтому, сказал Ан-
тон Семенович, он и решил пригласить в качестве свое-
го помощника специалиста-агронома.
Он ставил задачу — во что бы то ни стало успешно
закончить предстоящий весенний сев и уже в этом году
полностью обеспечить потребность колонии в овощах, а
в будущем году — в жирах и в молоке. Он подчеркнул,
что не может быть и речи о привлечении для сельско-
хозяйственных работ какой бы то ни было наемной
рабочей силы, кроме небольшого числа руководителей-
специалистов. Пусть ребята на первых порах будут

107

выполнять ту или иную работу и хуже, чем опытные
рабочие, но они должны почувствовать полную ответ-
ственность за свое хозяйство и не быть нахлебниками
государства. Может быть, и не все колонисты сразу за-
хотят работать как следует, нужно суметь правильно по-
дойти к ним, сделать работу интересной, развить в них
чувство гордости за хозяйственные успехи колонии.
Поэтому, сказал Антон Семенович, он хотел бы, что-
бы его помощник по сельскому хозяйству был не толь-
ко сведущим агрономом, но в такой же степени и чут-
ким педагогом-воспитателем.
Антон Семенович не скрывал трудностей работы, не
скрыл он и своих сомнений в моих силах — я был еще
молод, только три года назад, в 1921 году, окончил вуз, а
педагогической деятельностью не занимался вовсе. Одна-
ко весна была не за горами, и он сказал, что если я
согласен работать, то необходимо не позднее середины
апреля приступить к делу в Ковалевке.
Я раздумывал — как ни молод я был, у меня хвати-
ло жизненной опытности, чтобы отчетливо представить
себе, какой нелегкий путь ожидает меня. А неприветли-
вый прием Антона Семеновича вызвал еще опасение,
что мне не удастся с ним сработаться. Мелькнула
мысль отказаться от дальнейших переговоров, но моло-
дость взяла свое: она подсказала мне, что пренебречь
интересной работой под руководством талантливого че-
ловека только потому, что эта работа трудна, — при-
знак непростительной слабости.
В назначенный день, 14 апреля 1924 года, к моей
квартире подкатила двуколка — «бида», которой управ-
лял паренек двенадцати-тринадцати лет.
Надо было ехать, но рой противоречивых мыслей
снова овладел мною.
— А он поедет с нами? — доверчиво спросил ма-
ленький возница, показывая рукой на моего пса Тру-
бача, вертевшегося около биды.
Что мог я ему ответить? Сказать, что Трубач поедет,
если хозяин поедет, а вот хозяин сам не знает, что ему
делать? Быть может, этот доверчивый вопрос паренька
и решил мою судьбу.
Отбросив всякую нерешительность, я весело сказал:
— Конечно, едет, вместе с хозяином!

108

Погрузив мой несложный багаж на двуколку, мы по-
ехали в Ковалевку, минуя Трибы, где в то время нахо-
дился Антон Семенович.
По дороге паренек, передав мне вожжи, резвился с
Трубачом, то забегал вперед, то отставал и, только
утомившись, присаживался в биду отдохнуть.
К вечеру, по весенней распутице, мы наконец добра-
лись до Ковалевки. Моя работа в колонии началась.
Весна уже вступила в свои права. Наши соседи на-
чали пахоту и боронование, а кое-кто и сев. Надо и нам
выезжать в поле без промедления...
На другой день, в восемь часов утра, возле конюш-
ни собрались колонисты и воспитатели. Еще не зная ни
земельных участков, ни рабочей силы, ни оборудования,
я сразу же вынужден был начать распоряжаться —
указывать, кому, что, где и как делать... Ясно, что разду-
мывать о каком-то специальном подходе к ребятам было
просто невозможно. Надо было поспеть всюду: в одном
месте наладить плуг, в другом отрегулировать сеялку, в
третьем показать, как надо очищать семена, в четвертом
ускорить погрузку мешков с семенами, в пятом отмерить
участок под бахчу, в шестом помочь запрячь лошадь...
С первого же дня у меня установились по-деловому
хорошие отношения с ребятами. Может быть, это потому
и произошло, что, весь поглощенный делом, я не вел ника-
ких специальных «педагогических» разговоров, а сам рабо-
тал и требовал от ребят работать в интересах колонии.
Сталкиваясь с ними повседневно, я видел, что в их
представлении колония и Макаренко — одно неразрыв-
ное целое. За глаза ребята часто называли Антона Се-
меновича просто Антоном. Хотя и воспитатели и я бо-
ролись с этой фамильярностью, но искоренить ее не
удавалось. По правде говоря, эта борьба была только
формальной. Нам никогда не приходилось слышать,
чтобы колонист, назвавший Макаренко Антоном, сделал
это пренебрежительно или с досадой. Наоборот, когда ре-
бята говорили: «Наш Антон», — за этим всегда чувство-
вались их уважение и нежность к своему наставнику.
Ребята видели и чувствовали, что колония, руково-
димая Антоном Семеновичем, нужна прежде всего им
самим, так как помогает каждому из них забыть свое

109

тяжелое прошлое и ясной, понятной дорогой ведет к
хорошей, трудовой жизни. Поэтому и работали они, как
правило, хорошо.
Среди ребят второй колонии находился Молчали-
вый— один из тех трех колонистов, с которыми я встре-
тился прошлой осенью на берегу Коломака. Как-то мы
вместе возвращались с поля и разговорились об Антоне
Семеновиче. Макаренко обещал Молчаливому разыскать
его мать и сестренку, от которых мальчик случайно
отстал во время эвакуации в годы гражданской войны.
Бесхитростная вера в Антона Семеновича так и
сквозила во всех словах Молчаливого, когда он расска-
зывал об этом.
— Антон Семенович всё может сделать, если пообе-
щает! 1
Я узнал от Молчаливого, что Вихрастый стал уже
командиром отряда в Трибах, а Цыган из колонии убе-
жал. Однако Молчаливый тут же уверил меня, что Цы-
ган обязательно вернется к Антону Семеновичу:
— Ему теперь без нашей колонии не жизнь!
Многие колонисты инстинктивно угадывали основ-
ную цель и смысл всех педагогических усилий своего
строгого воспитателя. Но то, в чем так хорошо разо-
брались ребята, осталось непонятным горе-ученым и
многим педагогам того времени, еще отравленным идея-
ми буржуазной педагогики. Они не видели и не хотели
видеть ту новую педагогическую правду, которую так
чутко отыскивал в самой советской жизни Макаренко.
Но об этом я расскажу после.
Недаром Антон Семенович предупреждал меня, что
я должен быть не только агрономом, но и воспитате-
лем. Однажды, в разгар посевной страды, он прислал
мне из первой колонии записку с просьбой обязательно
принять участие в назначенной им политбеседе, даже
если мое отсутствие неблагоприятно отразится на вы-
полнении сельскохозяйственных работ.
Темой беседы была знаменитая речь В. И. Ленина
на III Всероссийском съезде комсомола.
1 А. С. Макаренко позже действительно выполнил свое обе-
щание Молчаливому разыскать его родных.

110

— Я уже не первый раз беседую с вами на эту те-
му, — начал Антон Семенович, — но среди нас есть но-
вые работники, и мне кажется необходимым еще раз
остановиться на этом замечательном творческом доку-
менте марксизма, излагающем основные теоретические
вопросы воспитания молодежи в духе коммунизма.
Он с увлечением излагал содержание ленинской речи
и обратил наше особое внимание на два утверждения
Владимира Ильича:
«Надо, чтобы всё дело воспитания, образования и
учения современной молодежи было воспитанием в ней
коммунистической морали».
«...на место старой учебы, старой зубрежки, старой
муштры мы должны поставить уменье взять себе всю
сумму человеческих знаний, и взять так, чтобы комму-
низм не был бы у вас чем-то таким, что заучено, а был
бы тем, что вами самими продумано...»
Я понял тогда, что в этом именно и заключались основ-
ные принципы той педагогической системы, которую не-
устанно разрабатывал Макаренко, принципы всей его
повседневной педагогической деятельности. Он хотел,
чтобы и наши действия зиждились на этих же основах.
После политбеседы Антон Семенович задержал меня
и попросил рассказать о том, как работают колонисты,
какие возникают недоразумения и трудности в процес-
се общения с ними... Разговор затянулся, и меня пора-
зило, как глубоко Антон Семенович знает колонистов,
как озабочен их безостановочным движением вперед.
Когда я ограничивался только общими рассуждениями
и не давал характеристики отдельным ребятам, на лице
Антона Семеновича появлялось недовольное выраже-
ние. Ему хотелось знать всё про всех...
Я сказал Антону Семеновичу, что при проверке ра-
боты пахарей обнаружил разницу между полевыми уча-
стками, вспаханными в моем присутствии, и участка-
ми, вспаханными без меня. Желая поскорее освободить-
ся, ребята после моего ухода уменьшали глубину
вспашки и быстрее погоняли лошадей, а завидев меня,
устанавливали плуг на нужную глубину. Поэтому я
принял за правило — не менее трех-четырех раз в тече-
ние дня проверять качество работы отдельных отрядов.
Антон Семенович не только одобрил это решение, но
потребовал усиления контроля за выполнением и

111

Цветники (1927 год). Слева видна часть центрального здания,
в котором находились кабинет А. С.Макаренко, столовая и клуб.
Справа — паперть, где ночевал отряд колонистов после переезда
Э Куряж.
Снимок Д. С. Макаренко

112

других заданий. Он видел в таком контроле один из
способов приучить ребят относиться к делу с чувством
глубокой ответственности.
Потом разговор естественно перешел на тему сего-
дняшней беседы, и Антон Семенович высказал мысль о
том, что, устраняя былую бессмысленную муштру в вос-
питательной работе, мы должны сохранить некоторые
внешние формы старой дисциплины, наполнив их прин-
ципиально новым содержанием.
— Добиться этого нелегко, — говорил он, — но
нужно. Без строгой дисциплины не обойтись.
Так как объем сельскохозяйственных работ во вто-
рой колонии непрерывно увеличивался, приходилось еже-
дневно перебрасывать в Ковалевку значительную часть
колонистов из Трибов. Это было хлопотно, сопряжено
с излишней потерей времени и сил, а кроме того, по
дороге ребят невольно вводили в искушение хуторские
сады, огороды и бахчи. Очень скоро посыпались жало-
бы. Владельцы «соблазнов» начали устраивать засады
в часы движения отрядов. Колонисты восприняли это
как открытие военных действий против них, и «война»
началась. Пришлось Антону Семеновичу энергично вме-
шаться в этот 'конфликт, и любители чужих арбузов,
яблок и прочих даров земли на некоторое время были
лишены права работать во второй колонии, а вместе
с тем и удовольствия выкупаться в реке Коломак, че-
рез которую дважды переправлялись колонисты по пу-
ти в Ковалевку и обратно.
«Война» с хуторянами ускорила давно намеченное
Антоном Семеновичем объединение обеих колоний в
единый, целостный коллектив. Без этого невозможно
было добиться правильной организации всей воспита-
тельной работы. В августе—сентябре 1924 года хозяйст-
во в Трибах было ликвидировано, и весь коллектив вос-
питанников и воспитателей собрался в Ковалевке.
...Там расцвело хозяйство колонии. Расцвела и наша
усадьба — и не только в переносном, но и в букваль-
ном смысле этого слова.
Выращивая тепличную рассаду капусты и помидо-
ров, я оставил часть парников под рассаду цветочную.
Позднее она была высажена на клумбах перед основ-

113

ным корпусом колонии. Ребята с любовью ухаживали
за цветами, и, несмотря на недостаток рабочих рук в
разгар полевых работ, совет командиров, с полного одо-
брения Антона Семеновича, всегда выделял необходи-
мое число колонистов для работы на клумбах. Но и
помимо этого всегда находилось немало желающих по-
работать в свободное время на наших цветниках. Толь-
ко немногие из ребят относились к ним безразлично или
с пренебрежением. К числу последних принадлежал и
колонист Галатенко, тот огромный детина, о котором я
уже вспоминал. Довольно долго он выполнял обязан-
ности водовоза, но потом был «разжалован» за грубость
и по наряду совета командиров назначен на работу в
оранжерею. Это назначение имело воспитательный
смысл: Галатенко попадал в дружный коллектив наших
цветоводов, занятых «тонким» делом...
Однажды, зайдя в оранжерею, Антон Семенович
поразился, увидев, с каким напряжением и тщательно-
стью Галатенко пикирует при помощи маленькой рас-
щепленной палочки бегонию, стебельки которой не тол-
ще конского волоска. Отведя меня в сторону, Антон
Семенович признался, что всё время ждал моего заявле-
ния с просьбой забрать Галатенко из оранжереи ввиду
полной его неспособности к столь деликатной профес-
сии. Я рассказал, с каким интересом работает Гала-
тенко, как освоил он режим оранжереи и как ревностно
его поддерживает.
— Есть у него, правда, одна странность, — добавил
я:—всем цветам он дал свои названия и не признает
общепринятых.
— Как же он их называет? — заинтересовался Ан-
тон Семенович.
— По Галатенко, роза — «дивчина», левкой — «хло-
пец», резеда — «духи», бегония — «перепелочка», льви-
ный зев — «зайчики», лобелия — «крестики», зимний
флокс — «мамаша», портулак — «дети», агау — «лев»...—
перечислял я.
Антон Семенович начал доискиваться происхожде-
ния этих названий, и скоро мы довольно точно устано-
вили ход мыслей Галатенко, неясным оставалось толь-
ко, почему для агау он выбрал название «лев». За
разъяснением пришлось обратиться к нему самому-
Оказалось, что он видел в хрестоматии картинку «Лев

114

в пустыне», на которой рядом со львом были изобра-
жены растения, похожие на агау...
Метаморфоза с Галатенко очень обрадовала Антона
Семеновича. Присев на скамеечку возле оранжереи, он
задумался, а затем высказал мысль, что если у Гала-
тенко так быстро развивается понимание красоты и лю-
бовь к ней, то надо и у других колонистов поддержи-
вать и всемерно развивать чувство прекрасного. И тут
же Антон Семенович предложил расширить производ-
ство до таких пределов, чтобы в будущем году коло-
ния, что называется, утопала в цветах.
Стараясь не попасть впросак и быть действительно
полезным для колонии, я внимательно присматривался
ко всей организации воспитания ребят и особенно к
мерам воздействия на провинившихся. Я старался уло-
вить не только отдельные педагогические приемы Анто-
на Семеновича, но и их взаимную связь, открыть в них
черты постоянства и внутреннюю закономерность.
Сначала мне казалось, что у Антона Семеновича
наверняка есть записная книжка, в которой указано,
какому наказанию следует подвергать колонистов за
ют или иной проступок.
Однако уже скоро я заметил, что только организа-
ционные формы воспитания оставались у Макаренко
сравнительно неизменными, тогда как в мерах воздей-
ствия никакого постоянства не было. Очень часто за
один и тот же проступок Антон Семенович наказывал
различно, а иногда и вовсе не наказывал. Но такая
«нечеткость» вовсе не удивляла и не возмущала ребят:
они, видимо, хорошо понимали, почему Антон Семено-
вич в разных случаях по-разному относится к одним и
тем же проступкам.
Прошло еще некоторое время, и мне стало понятно, что
в системе воспитания, которую создавал Макаренко, глав-
ную роль играли вовсе не наказания, а меры, позволяв-
шие предупредить совершение дурного поступка ребенка.
Антон Семенович блестяще раскрывал ребячьи
провинности. Его мастерству удивлялся не только я, но
и опытные воспитатели, а больше всего—сами ребята,
твердо верившие, что «от Антона скрыть ничего нельзя».
...В конце августа на нашей бахче происходили события,

115

распутать которые Антону Семеновичу удалось не сразу.
В том году был исключительный урожай бахчевых.
За обедом каждому колонисту выдавался целый арбуз,
и за ужином ребята получали арбузы. Но, несмотря на
это, находились любители посетить и самую бахчу.
Она охранялась специальным отрядом во главе со
старшим колонистом Лонотецким (Лапоть). Однако
сторожа оказались недостаточно бдительными — как-то
утром они обнаружили, что ночью на бахче побывал
вор и притом изобретательный: он вырезал примерно
у двадцати больших арбузов по солидному куску, а
корки аккуратно положил на место, так что сразу труд-
но было заметить подвох.
Вечером на совете командиров Лопотецкий грозил
«зарезать того гада», который испортил столько хоро-
ших кавунов. Но найти виновного не удалось, хотя
явным доказательством того, что вор был из числа коло-
нистов, служила пропажа на кухне ножа, случившаяся
накануне... Утром следующего дня я услышал со сто-
роны бахчи крики и плач. Решив, что ребята пойма-
ли «гада» и Лопотецкий приводит сейчас свои угрозы
в исполнение, я поспешил на шум. Но через минуту
успокоился, увидев, что это Лопотецкий с возмущением
отчитывает за нерадивость двух своих помощников.
— Смотрите, Николай Эдуардович, — закричал он
мне, — что тот трижды гад наделал! — И показал рукой
в сторону куреня.
Там зрел огромный арбуз, который ребята собира-
лись подарить Антону Семеновичу. Они вырезали на
его зеленой поверхности пятиконечную звезду, вокруг
нее — надпись: «Зажжем мировой пожар», а ниже —
посвящение: «Антону С. Макаренко», и еще ниже под-
пись: «От кол. кол. Горького». Ребята, по-видимому,
вырезали сначала «Антону Макаренко», но сообразили,
что это звучит непочтительно, и втиснули букву «С» —
«Семеновичу». Последняя строка означала — «от коло-
нистов колонии Горького». Арбуз получил название
«комиссар» и под неусыпным наблюдением ребят хоро-
шо рос и был известен всем колонистам, с нетерпением
ожидавшим момента, когда они смогут преподнести
свой подарок Антону Семеновичу. А чтобы какой-ни-
будь «зеленый», то есть новичок, не польстился на этот
кавун, Лопотецкий свой сторожевой курень поставил

116

вблизи «комиссара». И вот теперь я увидел, что вор по-
бывал и здесь: сделал и в этом арбузе вырез, прила-
див корку аккуратно на место.
Отчаянию Лопотецкого не было предела, и он грозил
«трижды гаду» «перегрызть горло собственными, зуба-
ми». Ребята, дежурившие ночью, заявили, что они слы-
шали шорох во тьме, такой, будто возле них проползла
змея. Лопотецкий справедливо ругал их за ротозейство.
Весть о кощунстве над «комиссаром» с быстротой
молнии распространилась по колонии. Все только об
этом и говорили. Возбуждение ребят нарастало. Лопо-
тецкий и кое-кто из старших колонистов уже начали
самовольно производить допросы. Антону Семеновичу
пришлось решительно призвать их к порядку. Он пред-
ложил самозванным следователям заниматься своим де-
лом, а сам в течение всего дня внимательно наблюдал
за колонистами.
Наступил вечер. Возбуждение ребят всё никак не
могло улечься. В кузнице Лопотецкий мастерил что-то
похожее на капканы, которые он собирался расставить
на подходах к бахче.
Когда, наконец, раздался сигнал «на общее собра-
ние», ребята, полные нетерпеливого ожидания, со всех
ног бросились в клуб.
Антон Семенович прежде всего предложил всем ко-
мандирам дать ему списки отсутствующих на собрании
членов отрядов и указать причины их отсутствия. За-
тем выступил Лопотецкий, красочно рассказавший все
подробности происшествия на бахче; были допрошены
ребята, слышавшие шорох — «как будто змея прополз-
ла»; рассказали о своих подозрениях все командиры
отрядов. Но ничего нового не выяснилось. Антон Семе-
нович опустил глаза, задумался, и на некоторое время
в клубе воцарилась полная тишина.
— Ну что же, давайте разузнаем пока, кто из ребят
особенно любит арбузы, — вдруг предложил Антон Се-
менович.
Были названы пять-шесть колонистов. Последней
говорила Мухина (Левченко) — командир отряда девчат.
Она сказала, что в ее отряде больше всех любит арбу-
зы Валя...
Это была худенькая, невысокая девочка, прибывшая
в колонию из Харькова всего несколько месяцев назад.

117

Она вела себя тихо и ничем не выделялась среди на-
ших девочек. Но в специальном письме харьковского
наробраза, сопровождавшем Валю, указывалось, что
она была наводчицей в крупной банде, занимавшейся
обкрадыванием квартир. При одном неудачном ограб-
лении банда, по сигналу Вали, успела скрыться, а ее
задержали. Однако прямых улик против девочки не
оказалось, и она была передана в приемник харьков-
ского наробраза... За ее дальнейшей судьбой налет-
чики внимательно следили. Через несколько часов по-
сле передачи Вали в приемник они ее выкрали оттуда.
Но скоро Валю задержали вторично и направили к
нам, в Полтаву. В письме указывалось, что за нею дол-
жен быть установлен специальный надзор: попытка вы-
красть ее может повториться...
Когда Мухина назвала имя Вали, Антон Семенович
даже привстал от неожиданности. Казалось, он был по-
ражен какой-то внезапной догадкой. Но минуту спустя
он сказал своим обычным, спокойным голосом:
— Валя, подойди сюда, к столу...
Лицо Вали, когда она шла меж скамеек, а потом
стояла возле Антона Семеновича, выражало только не-
доумение: зачем ее вызвали? Заподозрить причастность
этой тихой девочки к делу с кавунами было, в самом
деле, просто невозможно.
— Зачем ты без разрешения взяла нож на кухне? —
тем же спокойным голосом спросил Антон Семенович.
— Я не брала ножа, — пожалуй, слишком поспеш-
но ответила Валя.
Эту-то поспешность сразу уловил Антон Семенович
и начал наступление:
— Нет, Валя, ты взяла нож, и будет нехорошо, если
я сейчас пошлю дежурного и он найдет его в твоих ве-
щичках. Где ты его спрятала?
Валя немного помолчала, потом негромко ответила:
— Он в матрасе, там дыра, я его туда засунула...
Через несколько минут дежурный положил злопо-
лучный нож на стол перед Антоном Семеновичем. Ре-
бята перешептывались, в клубе нарастал шум, но в го-
лосах колонистов слышалось скорее удивление, чем
возмущение.
— Валя, ты очень любишь арбузы? — продолжал
допрос Антон Семенович.

118

— Очень. Я никогда их раньше не ела.
— А зачем ты клала корки от кусков, вырезанных
тобою, на старое место?
— Я думала, они прирастут, — серьезно ответила
Валя.
Теперь заговорили сразу все: и для ребят и для всех
нас было полной неожиданностью, что «трижды гадом»,
«оборотнем, прикинувшимся змеей», оказалась эта ма-
ленькая худенькая девочка. Лопотецкий, уже забыв о
своей угрозе «перегрызть горло гаду», начал подговари-
вать ребят попросту нарвать после собрания побольше
крапивы...
Антон Семенович строго посмотрел на него, и Лопо-
тецкий сразу затих.
— Валя, ты дашь слово общему собранию, что не
будешь никогда лазить на бахчу и портить арбузы?
— Да, я больше этого делать не буду, — тихо отве-
тила она.
Антон Семенович поставил на голосование предло-
жение простить Валю, и ребята довольно дружно про-
голосовали за это. Только Лопотецкий, члены его от-
ряда да еще несколько ребят «воздержались»... Валя
села на свое место, а Антон Семенович поставил на об-
суждение собрания еще некоторые — уже вполне мир-
ные — вопросы жизни колонии.
Когда все расходились, Антон Семенович задержал
Лопотецкого. Поговорив с ним о разных хозяйственных
делах, он сказал, прощаясь:
— Если я узнаю, что ты хоть как-нибудь обидел
Валю, то уходи из колонии сам. Всё равно уволю. Так
и ребятам передай.
Сказано это было словно между прочим, но так, что
Лопотецкий понял: Антон Семенович не шутит!
После собрания, когда я возвращался домой под
впечатлением всего, что видел и слышал в клубе, мне
показались наивными, чтобы не сказать просто глупыми,
мои прежние мысли о записной книжке Антона Семено-
вича, в которой будто систематизированы все наказания
за те или иные проступки колонистов...
Каждое необычное происшествие в жизни ребят, а
то и просто изменение в их настроении или поведении,
подчас совсем незаметное, для Антона Семеновича ока-
зывалось серьезным поводом к тому, чтобы начинать

119

искать иное решение уже однажды решенного вопроса
и находить новые формы педагогического воздействия
на колонистов. Именно так, в повседневной практике,
вырабатывал Антон Семенович свою систему воспитания.
Главным в ней было внимание к «человеку в ребенке»,
гибкость и отсутствие трафарета в подходе к ребятам.
На следующий день случай с арбузом был уже за-
быт. Только «капканы» Лопотецкого, валявшиеся за не-
надобностью возле куреня, еще некоторое время напо-
минали о той вспышке ребячьих страстей, которую Ан-
тон Семенович так мастерски погасил.
Среди применявшихся Антоном Семеновичем нака-
заний был выговор с объявлением в приказе в день
праздника Первого снопа, в день рождения А. М. Горь-
кого или в день другого ближайшего колонийского
праздника.
Сначала я не понимал смысла этой воспитательной
меры. Мне казалось, что наказание, исполнение кото-
рого отложено надолго, теряет свое значение. Кроме
того, думал я, разве можно омрачать общий для всех
колонистов праздник кому-нибудь одному из них? Это
непедагогично.
Но скоро я заметил, что практически до объявления
такого выговора дело никогда не доходит: тот, кто
предупрежден об ожидающем его позоре, быстро ис-
правляется, и совет командиров отменяет свой выговор
еще до наступления праздника. В моей памяти сохра-
нился поучительный случай.
Колонист Рогоза,1 мальчик лет двенадцати, очень
живой и предприимчивый, обладал одной «слабостью».
Замечательно плавая под водой, он любил порезвиться
в реке, но при этом терял всякое чувство меры — часто
неожиданно выныривал среди купающихся крестьянских
девушек или детей, подымал дикий визг, пугал их до
смерти и вновь исчезал под водой... Увидев как-то на-
шего старшего конюха Силантия Семеновича (Отче-
наша), купавшего в реке лошадь, он решил и над ним
1 Рогоза — по-украински тростник: это было прозвище, под-
линную фамилию я уже забыл, как забыл и настоящие имена
Молчаливого, Цыгана и некоторых других. Если им попадутся на
глаза мои воспоминания, пусть они не посетуют на меня за это.

120

подшутить — подплыл незаметно, чтобы схватить его
под водой за ногу, но не рассчитал и вместо ноги Си-
лантия поймал ногу лошади. Та вздыбилась, опрокину-
ла Силантия, а самого шутника едва не убила.
Поведение Рогозы несколько раз обсуждалось на
совете командиров, и он обещал исправиться, но стои-
ло ему окунуться в воду, как он забывал все свои обе-
щания... Однажды по Коломаку катались на лодке от-
дыхающие, приехавшие из Полтавы. И вдруг кто-то
выпрыгнул из воды за кормой, схватил за косу одну из
сидевших в лодке девушек и едва не стащил ее в воду...
Но на этот раз Рогозе не удалось удрать. Катающиеся
поймали его и, голого, доставили в колонию, прямо в
кабинет заведующего. И тут терпение Антона Семено-
вича, как говорится, лопнуло. По его предложению со-
вет командиров постановил: «За хулиганские поступки
объявить Рогозе выговор в день праздника Первого
снопа. Запретить ему участвовать вместе со всеми коло-
нистами в косьбе первого снопа».
Праздник приближался, и перспектива лишиться
права .принимать в нем участие показалась Рогозе та-
кой обидной, что он не только перестал хулиганить на
реке, но вообще разлюбил купаться. Накануне празд-
ника Первого снопа выговор ему был отменен.
Месяц без Макаренко. Театр* Школа
В начале 1925 года Антон Семенович получил отпуск
и решил поехать в Москву. Во все предыдущие годы,
с самого основания колонии, он ни разу не отдыхал, по-
тому что, как говорил он, у него не было «свободной
души». Руководство колонией на время своего отпуска
Антон Семенович решил поручить мне. Я сознавал, ка-
кая большая ответственность ляжет на мои плечи, по-
мнил о своей педагогической неопытности, и мне очень
не хотелось браться за эту работу. Однако от всех моих#
доводов и возражений ничего не осталось, когда Антон"
Семенович грустно сказал:
— Ну что ж, придется и в этом году не идти в от-
пуск...
Дольше отказываться стало невозможно. Но на ду-
ше у меня было неспокойно, и я попросил Антона

121

Семеновича на всякий случай оставить мне необходи-
мую инструкцию. Он улыбнулся:
— Вы в колонии уже работаете почти год, хорошо
знаете наше хозяйство и организацию воспитательно-
педагогического процесса, — ведь вы незаметно тоже
участвуете в его разработке. Опыта, подобного наше-
му, не было в прошлом, нет в настоящем ни у нас, ни
за границей. Если общие положения, которые легли в
основу воспитания колонистов, верны, то, возвратившись
из отпуска, я найду колонию еще более окрепшей. Все
отклонения от нормы покажут слабые стороны в на-
шей организации дела. Прошу вас смотреть на мой
отъезд, как на один из методов проверки нашего опы-
та, и поэтому разрешите мне никакой специальной ин-
струкции вам не давать. Могу только посоветовать по-
больше бывать с колонистами, опираться на лучших из
них, не упускать из внимания ни одной мелочи, не пле-
стись на поводу у ребят, а вести их вперед...
В ответ на мою просьбу дать на крайний случай
хоть свой московский адрес Антон Семенович махнул
рукой и сказал:
— Где остановлюсь — не знаю, а если бы даже и
знал, то мой адрес вам совершенно не пригодился бы.
Заочно управлять ' жизнью колонии и вообще давать
какие-либо указания и советы, не зная обстановки,
трудно. Все мои советы будут приходить с большим
опозданием, и если вы их будете дожидаться сложа ру-
ки, — причините колонии большой вред.
Свой отъезд Антон Семенович постарался сделать
малозаметным, вел себя так, будто уезжает всего на
один-два дня. Но видно было, что ему нелегко даже
ненадолго покинуть колонию, как нелегко мастеру ото-
рваться от своего творения.
На общем собрании колонистов, когда Антон Семе-
нович уже уехал, я сообщил ребятам, что он будет от-
сутствовать целый месяц. Подавленным молчанием
встретили ребята мои слова, на их лицах было уныние,
а у некоторых малышей даже выступили слезы.
В течение всего этого месяца я находился в напря-
женном состоянии, непрерывно ожидая каких-нибудь
«сюрпризов». Однако колонисты, как бы понимая, что
наступил ответственный момент в жизни колонии — про-
верка накопленного Антоном Семеновичем нового педа-

122

гогического опыта, — вели себя на редкость дисциплини-
рованно и учились хорошо. Но всё же в ту пору случи-
лось два происшествия, о которых следует рассказать.
...Как-то утром в колонии появился нарочный с
письмом от начальника милиции станции Полтава-
Южная. Начальник сообщал, что у одного спекулянта,
задержанного при посадке в поезд, отобран мешок
с тридцатью килограммами овса,- причем на мешке
имеется надпись: «Колония имени М. Горького». Подо-
зревая, что овес украден в колонии, он предлагал нам
прислать кого-нибудь за этим овсом.
Сообщение начальника милиции крайне огорчило
меня не только потому, что был неприятен самый факт
кражи, но и потому, что похищен был именно овес. Ребята
очень любили наших животных — лошадей, телят, со-
бак— и иногда сами недоедали, чтобы оставить кусочки
хлеба и мяса своим любимцам. Овса для лошадей у нас
и без того было мало, и вдруг — такая кража!
Ничего не говоря о полученном письме, я послал
заведующего хозяйством на станцию за этим мешком.
Когда он вернулся, я вызвал Братченко, командира от-
ряда колонистов, работающих на конюшне, и его двух
помощников. Мое подозрение, что в пропаже овса по-
винны именно они трое, вызвало со стороны Братченко
такое искреннее удивление, а затем и возмущение, что
я поверил в его непричастность к этому делу. Однако
помощники Братченко были смущены, хотя тоже кате-
горически отрицали свою вину. Когда я показал им
мешок как вещественное доказательство кражи, зоркий
глаз Братченко тотчас обнаружил, что овес не наш:
наш чистый, а в этом попадаются зерна ячменя. Я не-
много успокоился, чувство обиды на ребят прошло, но
дело оставалось всё же темным. Ну хорошо, овес не наш,
а мешок-то ведь колонийский! Как он попал к спеку-
лянту? Не кроется ли за этим какой-нибудь другой, еще
более скверный проступок ребят?
Я сказал им, что верю в их честность, но так как
овес не принадлежит нам, то его надо возвратить об-
ратно. Мне казалось, что именно так поступил бы Ан-
тон Семенович. Мои слова вызвали негодование ребят,
особенно помощников Братченко.
— Как? Отдать овес обратно? — шумели они. —
Раз он попал к нам, значит он наш! Чем мы будем

123

кормить лошадей, ведь они у нас почти целый месяц
не видят овса!
Откровенно говоря, я надеялся, что нам не придет-
ся возвращать этот неожиданный дар милиции, но мне
хотелось услышать, что скажут ребята. Их преувели-
ченно выраженное возмущение подсказывало, что они,
пожалуй, всё-таки что-то скрывают. Отпустив Братчен-
ко, я задержал его помощников и потребовал от них
объяснений. Неловко переминаясь и смущенно перегля-
дываясь, ребята, наконец, выложили всю правду.
Один их знакомый парень из Ковалевки, сын зажи-
точного крестьянина, попросил ребят помочь ему пере-
везти в соседнее село несколько мешков хлеба и нико-
му об этом не говорить. Ребята согласились, но потребо-
вали «за услугу» полмешка овса для лошадей колонии.
Когда хлеб был перевезен, ребята дали парню наш
мешок, чтобы он принес обещанное. Парень же,
нарушив слово, продал овес вместе с мешком проезже-
му спекулянту. Ребята считали, что овес они «честно
заработали», и поэтому незачем его возвращать.
Вопрос, конечно, не был таким простым, как это
казалось ребятам. То было время, когда кулаки и их
прихвостни всячески саботировали выполнение хлебо-
поставок по продналогу. Сами того не понимая, коло-
нисты помогли одному из таких саботажников скрыть
от государства хлеб.
На общем собрании я разъяснил это притихшим ре-
бятам, сказал о помощи, которую они невольно оказали
кулакам, и о вреде, который причинили самой колонии;
предупредил их, что возможны и в будущем попытки
наших врагов втянуть колонистов в подобные преступ-
ления против Советского государства... И когда я го-
ворил это, я снова вспоминал Антона Семеновича, кото-
рый учил каждого из нас всегда видеть за малым
большое, за второстепенным главное.
Другое происшествие было совсем иного рода.
Дежурные воспитатели несколько раз сообщали мне,
что по вечерам в глубине нашего сада иногда разда-
ются какие-то странные, приглушенные взрывы, а од-
нажды была видна даже вспышка огня. Мне и самому
приходилось слышать отдаленный, довольно резкий

124

шум, но я не обратил на него внимания, как и на сооб-
щение дежурных. И вот как-то вечером, во время ужина,
на территории колонии раздался оглушительный грохот,
от которого задрожали, а кое-где и выпали оконные
стекла. Все ребята и воспитатели бросились во двор.
Пробежав немного, мы увидели, что из вылетевших
окон пекарни валит дым. Пожар! Я немедленно распо-
рядился о доставке воды. Но ребята, проникшие в пе-
карню, дали знать, что огня нигде нет.
Колонистка Варя, помогавшая нашему пекарю,
стояла передо мной в растерянности, с крайне смущен-
ным видом, и это выдало ее с головой. Оказалось, что
ребята, начитавшись исторических романов, в которых
описывались торжественные салюты в честь полковод-
цев, решили встретить Антона Семеновича пальбой!
Где-то в куче старого железа они подобрали поломан-
ное шомпольное ружье, а из обрезков водопроводных
труб смастерили несколько «самопалов» и по вечерам
испытывали их в глубине сада. Опасаясь, что подобные
опыты могут быть запрещены, они тщательно скрывали
свои намерения и от меня и от воспитателей. Между
тем подготовка к салюту шла полным ходом. Ребятам
удалось достать на селе запас орудийного пороха, дол-
го хранившегося в земле, и они передали его для про-
сушки в пекарню колонистке Варе. Закончив выпечку
хлеба и дождавшись ухода пекаря, Варя положила по-
рох на печку, а сама пошла ужинать...
Это событие заставило меня еще раз оценить совет
Антона Семеновича — не упускать из внимания ни од-
ной детали колонийского быта. В самом деле, как легко
было бы своевременно предотвратить этот взрыв!
Но, кроме того, история с порохом показала, что и
я и воспитатели совсем упустили из виду необходи-
мость подготовиться к встрече Антона Семеновича, и в
этом деле, которое имело ведь и несомненное педаго-
гическое значение, инициатива оказалась в руках ре-
бят. И тут я вспомнил еще один совет Макаренко: не
плестись на поводу у колористов, а вести их за собой!
Стремясь исправить свое упущение, я поставил во-
прос о встрече на общем собрании. Решено было встре-
тить Антона Семеновича в строю, а на станцию послать
делегацию. Пальбу из самопалов после долгих прений
всё-таки отменили.

125

Телеграмма о приезде Антона Семеновича всколых-
нула колонию и обсуждалась всеми — от мала до ве-
лика. Поезд прибывал в Полтаву рано утром. На стан-
цию поехали в двух санях: одни предназначались для
Антона Семеновича, в других отправилась делегация.
Задолго до возвращения саней все ребята были уже
во дворе. Высланный навстречу верховой два раза по-
дымал ложную тревогу, но наконец примчался с клят-
венным заверением, что «по-настоящему едут». Все ко-
лонисты выстроились, и наступила тишина. Но удер-
жать ребят в строю не удалось. Едва только Антон
Семенович вышел из санок, как колонисты бросились
к нему. Ряды смешались, раздалось громогласное «ура»,
и мой рапорт потонул в гуле восторженных криков.
Попытка Антона Семеновича внешне сохранить спокой-
ствие никого не могла обмануть. Все его жесты, все
слова говорили о бесконечной радости, о глубокой ду-
шевной взволнованности.
Остаток дня Антон Семенович неутомимо бродил по
колонии, заглядывал во все ее уголки и без конца бе-
седовал с ребятами. Я видел, что ему не терпелось тот-
час уловить перемены, которые могли произойти в его
отсутствие.
Вечером, после собрания колонистов, почти все
воспитатели собрались в кабинете у Антона Семенови-
ча. Он щедро делился с нами своими московскими впе-
чатлениями, рассказал о жизни столицы, о своих встре-
чах, о музеях и театрах, в которых побывал...
Антон Семенович обладал способностью увлекать
и вдохновлять слушателей, о чем бы он ни говорил. И
его рассказ о московских театрах, о спектаклях Худо-
жественного театра «На дне» и «Горячее сердце», кото-
рые он посмотрел по два раза, так глубоко взволновал
нас, что, когда он сказал в заключение: «А хорошо бы
нам организовать собственный театр в колонии», — мы
встретили его слова шумным одобрением.
Беседа затянулась до глубокой ночи. Прощаясь со
всеми, Антон Семенович задержал меня:
— Теперь никто нам не помешает, и я смогу
выслушать ваш отчет и принять дела.
Антон Семенович слушал мой недолгий рассказ
молча и только изредка прерывал его краткими заме-
чаниями. Но когда я заговорил о подготовке .ребят к

126

«шумной» встрече, он начал весело улыбаться, а потом
сказал, что ему уже удалось узнать сегодня об этом
кое-какие новые подробности. Затевалось гораздо более
серьезное дело, чем я предполагал. Ребята, разведав, что
кулаки с Михайловских хуторов где-то спрятали в разо-
бранном виде небольшую пушку, решили во что бы то
ни стало добыть ее и притащить в колонию, а затем
произвести салют. С этой-то целью они и запаслись ору-
дийным порохом, который взорвался по неопытности
Вари. Взрыв расстроил их планы, и после этого Варя
несколько дней ходила заплаканная, так как ребята
донимали ее за провал такого, по их словам, «миро-
вого дела»...
Я имел случай еще раз упрекнуть себя в том, что
не обращал должного внимания на «мелочи»: я ведь
не заметил, что с Варей что-то происходило после исто-
рии с порохом!
— Поверьте мне, — добавил Антон Семенович, —
такие, как Калабалин, Братченко, Лопотецкий, да и
многие другие, хоть из-под земли, а пушку бы доста-
ли. Я в этом нисколько не сомневаюсь. И вы только
представьте себе, какое действительно «мировое дело»
началось бы для всех нас, если бы ребята осуществили
свой план! Как только это дошло бы до губнаробраза,
Шарин и другие с перепугу потребовали бы послать
против колонии весь полтавский гарнизон!..
Закончив сдачу дел и пожелав Антону Семеновичу
спокойной ночи, я невольно подумал о том, что я вот
смогу теперь спать спокойно, но сможет ли спать спо-
койно Антон Семенович, это сомнительно... Разве можно
предугадать, какие «мировые дела» зарождаются сейчас
в головах наших предприимчивых колонистов?
И до поездки Макаренко в Москву у нас ставились
иногда спектакли, но лишь от случая к случаю. Мысль
о создании театра в колонии, безусловно, созрела у
Антона Семеновича в Москве, а последнее из происше-
ствий, случившихся во время его отсутствия, лишний
раз подтвердило педагогическую необходимость осуще-
ствления этого замысла.
На третий день после ночной беседы о театре на-
чались репетиции. Таков уж был Антон Семенович: если

127

у Него появлялась плодотворная идея, он стремился
сразу претворить ее в жизнь.
Обязанности режиссера, а часто и главную роль в
ставящейся пьесе исполнял он сам. Антон Семенович
обладал несомненными актерскими способностями.
Роль городничего в «Ревизоре» была им сыграна бле-
стяще. Хорошо играл и воспитатель Иван Петрович Ра-
кович. Были талантливые исполнители и среди колони-
стов, но нам, как правило, не хватало артисток для жен-
ских ролей. Одна моя знакомая, любившая и знавшая
театр, несколько раз выступала по просьбе Антона Се-
меновича в колонийских спектаклях. Она рассказывала
мне, как глубоко освещал Антон Семенович во время
репетиций роль каждого действующего лица, как пре-
следовал он малейшие попытки иных нерадивых акте-
ров схалтурить, как умело выходил из затруднений при
постановке сложного действия на нашей необорудован-
ной сцене. Хотя репетиции и затягивались порою до
двух-трех часов ночи, никто из участников буду-
щего спектакля никогда не высказывал недовольства:
Антон Семенович умел вовремя поднять настроение
уставших актеров интересным рассказом, веселой шут-
кой, комической сценкой.
Для театра был отведен пустовавший мельничный
сарай без потолка. Установленные в нем временные пе-
чи не могли нагреть это помещение даже до мало-маль-
ски сносной температуры. Однако холод никого не сму-
щал. Актеры дрожали, но играли с подъемом. Хуже,
чем другим, приходилось суфлеру, который от холода
иногда так стучал зубами, что уже не мог внятно про-
износить многословные реплики, за что ему попадало
и от режиссера и от актеров. Зрители тоже дрожали,
но не уходили до самого конца спектакля. После спек-
такля у, них еще хватало терпения минут десять-пятна-
дцать аплодировать участникам представления. По
установившейся традиции к зрителям должны были вы-
ходить не только актеры и режиссер, но и суфлер и все
рабочие сцены.
Наш театр посещали и свои, и сельская молодежь,
и люди преклонного возраста: Иной раз можно было
наблюдать, как во время спектакля какой-нибудь «ди-
дусь» сперва начнет зевать, а потом и заснет. Разбу-
дишь его и посоветуешь пойти домой. Но «дидусь» не

128

соглашается уходить: «Как же уйти, не услышав, убьет
он врага своего или нет? Как же я не всё расскажу своей
старухе? Смотри, еще не поверит, что в театр ходил!»
Большинство наших актеров, как и большинство зри-
телей, раньше никогда не бывало в театре. Оттого-то и
те и другие частенько настолько увлекались действием,
происходившим на сцене, что оно им начинало казаться
происходящим в жизни. И поэтому в ходе спектакля
нередко возникали совершенно непредвиденные эпизо-
ды, чаще всего наивные и комические, в которых при-
нимали участие не только актеры, но и зрители. Антона
Семеновича такие сцены всегда поражали своей глубо-
кой непосредственностью, и он не очень осуждал ребят
за их актерские вольности.
Из первых постановок того времени мне особенно
запомнилась одна. Название пьесы я забыл, но содер-
жание ее более или менее точно запечатлелось в моей
памяти.
Трое англичан—два купца и один матрос, — уце-
левшие во время кораблекрушения, попали на остров,
жители которого еще не знали денег, были честны, добры,
независтливы. Купцы немедленно воспользовались до-
верчивостью островитян и начали выманивать у них
золото и драгоценные камни. Они уверили молодую ко-
ролеву острова, что матрос—королевский сын, и она
согласилась на брак с ним. Матроса тяготила ложь, на-
веянная ему купцами, и он рассказал королеве всю
правду о себе. Но она уже любила его, и они решили
вдвоем покинуть остров. Об этом, однако, узнали жре-
цы. Они подняли народ против англичан. Матрос был
убит, а купцы с награбленным добром пытались скрыть-
ся на лодке, но погибли во время бури. При всей наив-
ности этого романтического сюжета в пьесе хорошо бы-
ли показаны низость и жадность купцов, в ней было
много волнующих сценок и занятных приключений.
Роль королевы Антон Семенович попросил сыграть
мою знакомую, о которой я уже упоминал; роль мат-
роса исполнял колонист Костя Белковский (Ветков-
ский), купцов играли колонисты Горгуль (Кудлатый) и
Мухин, а главным жрецом был Антон Семенович.
Всё шло хорошо. Но вот началась последняя кар-
тина. Занавес поднялся... На опушке леса возле шалаша
сидели королева и матрос и вели разговор о своем

129

Драматический кружок со своим художественным руководителем А. С. Макаренко. Кружковцы
в костюмах действующих лиц политического ревю „Путешествие коммунаров по Европе".

130

предстоящем отъезде. Костя, который сначала стеснял-
ся малознакомой актрисы, уже вошел в свою роль и
даже рискнул обнять королеву. В это время издалека
послышался шум. Это приближалась толпа островитян,
руководимая главным жрецом. А влюбленные продол-
жали спокойно сидеть, не подозревая о надвигающейся
опасности. Волнение нарастало, и наконец кто-то из
малышей не выдержал и испуганным голосом крикнул:
— Костя, убегай скорее1 Антон Семенович догово-
рился с ребятами убить тебя!
На Костю эти слова подействовали совершенно не-
ожиданно. Он поднялся и, обратившись к зрителям,
произнес:
— Меня убить? Да я кого хочешь в котлеты из-
рублю!
Грозный вид Кости и его решительное заявление вы-
звали бурное одобрение зрителей. Но ворвавшаяся на
сцену толпа островитян-колонистов уже набросилась
на хвастливого Костю-матроса и, несмотря на все пре-
дупреждения Антона Семеновича, затеяла настоящую
свалку. Королева растерялась, ее лицо выражало испуг,
и Антон Семенович, сдерживая ребят, на всякий слу-
чай стал поближе к ней. Косте не удалось «изрубить»—
поверженный на пол сцены, он лежал, изображая уби-
того. Но симпатии зрителей всё же были на его сторо-
не. И когда Антон Семенович произнес заключитель-
ную фразу пьесы: «Так будут уничтожены все наши
враги», — вдруг раздался возмущенный голос одно-
го из гостей, пожилого крестьянина:
— Такого хорошего хлопца и убить!..
Занавес опустился при полном молчании зрителей.
Только через несколько минут после того, как занавес
снова поднялся и все актеры выстроились на сцене и
среди них зрители увидели улыбающегося Костю, раз-
дались долго не смолкавшие аплодисменты. Тот же
пожилой крестьянин, пробравшись к сцене, крикнул
Косте:
— Так, значит, тебя не убили!
— Нет, остался жив!
— Ну так приходи в воскресенье, жинка пироги на-
печет, и ты расскажешь ей, как всё тут у вас было!
— Приду обязательно! — весело ответил Костя.
По настоянию ребят в тогдашнем репертуаре

131

нашего театра было немало подобных пьес — со сраже-
ниями, нападениями, путешествиями... Соображения
идеологические и педагогические, а также необходимость
приспосабливаться к ограниченным сценическим возмож-
ностям заставили Антона Семеновича многое перераба-
тывать — дополнять и изменять — в тексте этих пьес. Но
с каждой новой постановкой росли и актеры и зрители.
И скоро в репертуаре нашего театра большее место
стали занимать пьесы Гоголя, Островского, Горького.
Еще в начале учебного года, на заседании педаго-
гического совета, Антон Семенович предупредил препо-
давателей, что он сам будет проверять весной успевае-
мость колонистов. Возвратившись из отпуска, Антон
Семенович немедленно этим и занялся.
Приближалось начало весенних работ, и ребята,
продолжая учиться в школе, немало времени проводили
в оранжерее, на парниках, на очистке семян и подго-
товке инвентаря. Эти работы являлись практическими
занятиями к пройденному зимою в школе курсу основ
агротехники. Меня радовало, что положительные ре-
зультаты учебы были очевидны. Раньше, например, ко-
гда я с помощью термометра проверял температуру
парника, где росли ранние огурцы, ребята с недовер-
чивыми улыбками следили за мной; теперь же они про-
делывали эту операцию сами и строго поддерживали
тепловой режим парника.
С началом весенних полевых работ, когда занятия в
школе закончились, на очередном заседании педагоги-
ческого совета обсуждались успехи каждого колониста.
Антон Семенович высказал при этом два критических
замечания, вызвавших общий интерес.
Когда речь зашла о плохой успеваемости колониста
Чобота по арифметике, Антон Семенович сказал:
— Любовь Петровна, а вы не пробовали специально
подзаняться с Чоботом и хотя бы раз поставить ему,
может быть даже покривив душой, хорошую оценку и
похвалить его перед классом? Как вы думаете, не ободри-
ло бы это Чобота? Не показала бы ему такая похвала, что
он может учиться не хуже других? Своими хроническими
плохими и посредственными оценками вы развиваете
в нем безразличие, убиваете его веру в себя, в свои силы...

132

При обсуждении успеваемости в одной из школьных
групп оказалось, что ни у кого из хорошо учившихся
по русскому языку ни разу не было посредственной или
плохой оценки. Антон Семенович отнесся к этому с не-
доверием.
— Конечно, — сказал он, — если хорошие оценки
поставлены ребятам правильно, то лучшего желать нель-
зя. Но я всех этих ребят хорошо знаю. Среди них есть
зазнайки, которые и уроки не всегда готовят как следует
и думают, что они знают больше, чем все остальные ко-
лонисты. Я боюсь, что преподаватель не только не пытал-
ся «поймать» таких зазнаек и дать настоящую оценку их
успехам, но скорее всего ставил им хорошую оценку да-
же тогда, когда они отвечали лишь посредственно, — и
добавил: — Нет ничего хуже, чем предвзятость в оценках.
Тысяча девятьсот двадцать пятый год принес нам
немало побед. Даже в глазах самых закоренелых обы-
вателей колония перестала быть «бандитским гнез-
дом». Разрабатываемая Антоном Семеновичем система
воспитания ребят с тяжелым прошлым завоевывала себе
всё больше сторонников. Школа и театр в колонии полу-
чили общее признание даже среди противников Макарен-
ко. Очевидны стали и успехи нашего сельского хозяйства.
Мы уже освоили всю имеющуюся у нас земельную
площадь и начали собирать высокие урожаи зерновых,
огородных и кормовых культур. Деловая связь с Пол-
тавской опытной сельскохозяйственной станцией позво-
лила в широких масштабах нашего производства про-
верять предлагаемые станцией новые агротехнические
мероприятия. Достижения нашего животноводства были
уже таковы, что мы оказывали серьезное влияние на
развитие этой отрасли сельского хозяйства далеко за
пределами Ковалевки и окрестных мест.
Ребята гордились своими успехами и критически
оценивали старые способы хозяйствования, применяе-
мые соседями-единоличниками.
Антон Семенович полагал необходимым в будущем,
1926 году расширить программу школьных занятий по
агротехнике и выделить специальный опытный участок,
чтобы дать возможность старшим ребятам получить
квалификацию полевода или огородника. Однако на-
ступившие события не дали возможности осуществить
эти планы.

133

Завоевание Курята
Весной 1926 года Антон Семенович получил приказ
Народного комиссариата просвещения Украины о слия-
нии Полтавской колонии имени М. Горького с Куряж-
ской, находившейся в ведении Харьковской комиссии
помощи детям.
Дурная слава Куряжской колонии разнеслась по
всей Украине. По рассказам ребят, бежавших оттуда и
направленных к нам, Куряж был настоящим притоном
всевозможных воровских шаек, состоящих из беспри-
зорников разного возраста. Вывеской колонии они в из-
вестной мере защищались от закона. В дневные часы
большая часть «воспитанников» находилась «на рабо-
те»— на харьковских рынках, вокзалах, в трамваях —
или лазила по дворам и квартирам обывателей. Только
к вечеру или поздно ночью возвращались колонисты в
Куряж для ночевки. Заведующий колонией и воспитате-
ли (а их было около сорока человек) могли передви-
гаться по территории колонии относительно свободно
и безопасно только днем. Как только наступала тем-
нота, все служащие поспешно забирались в свои ком-
наты, чтобы системой сложных запоров и баррикад от-
городиться до утра от внешнего мира. Никто из них не
рисковал выходить ночью не только во двор, но даже
в коридор, и это была вполне основательная предосто-
рожность, так как обкрадывание квартир работников
колонии и грабежи с насилием были в Куряже обыч-
ными явлениями.
Положение стало настолько нетерпимым, что Нар-
компрос Украины под давлением общественности Харь-
кова должен был, наконец, обратить серьезное внима-
ние на эту колонию и принять меры к прекращению
безобразий в Куряже. Кем-то было высказано мнение,
что только Макаренко смог бы навести там порядок.
Так возник многообещающий проект перевода Полтав-
ской колонии имени М. Горького в Куряж. Но этот
проект встретил, однако, серьезные возражения и со
стороны наших друзей, не хотевших рисковать друж-
ным, дисциплинированным коллективом горьковцев, и
со стороны наших противников, опасавшихся, что в слу-
чае успеха чрезмерно усилится влияние Макаренко.
Окончательное решение вопроса затягивалось, А поло-

134

жение в Куряже продолжало ухудшаться и дошло до
того, что потребовало, наконец, принятия немедленных
мер. Друзья колонии имени М. Горького скрепя сердце
согласились на наш переезд в Куряж. Неожиданно их
поддержали и наши противники: катастрофическое по-
ложение Куряжской колонии позволяло им надеяться,
что теперь уж и дружный коллектив горьковцев во
главе с Макаренко ее не спасет, и таким образом «ма-
каренковская система» будет посрамлена.
Пока велись все эти переговоры, Антон Семенович ча-
сто беседовал с нами по поводу возможного переезда
под Харьков и рисовал при этом суровую картину пред-
стоящих трудностей. Но вместе с тем он убеждал нас,
что, оставаясь в Ковалевке, колония лишается перспек-
тив для дальнейшего роста. Больше всего Антона Се-
меновича беспокоила удаленность колонии от заводов,
крупных сельскохозяйственных предприятий и учебных
заведений.
Конечно, тяжело было оставлять хорошо обжитое
место с налаженным сельским хозяйством, но доводы
Антона Семеновича склонили подавляющее большинст-
во сотрудников к безоговорочному согласию на переезд
в Куряж. Каждый из нас был уверен, что с Антоном
Семеновичем мы не сможем потерпеть поражение.
С ним мы победим Куряж! Не будь этой уверенности,
приобретенной годами совместной работы с Макаренко,
среди нас не нашлось бы охотников добровольно ехать
в куряжское воровское логово. Не сомневались в успе-
хе и колонисты — они на собственном опыте знали, ка-
кое чудодейственное влияние оказывает дисциплиниро-
ванный коллектив колонии имени М. Горького на бес-
призорных ребят.
Строгий порядок, внешняя подтянутость, веселый
смех, спокойствие и уверенность, с какими наши коло-
нисты вступили в Куряж и начали в нем размещаться,
сразу же показали куряжанам, что сюда пришли настоя-
щие хозяева, тогда как они сами были здесь только
жильцами и притом весьма скверными жильцами. Они
поняли, что для них открыт лишь один путь — идти в
ногу с горьковцами, тем более что горьковцы это им
и предлагают! Подавляющее большинство куряжан
так и поступило.
Завоевание Куряжа было замечательной победой

135

той системы коммунистического воспитания, которую с
таким успехом теоретически и практически разрабаты-
вал Макаренко. Антон Семенович с исключительным
педагогическим мастерством дал анализ всей обста-
новки в Куряже, детально разработал тактику наступ-
ления на куряжскую «вольницу» и блестяще осущест-
вил намеченный план. Трудно добавить что-нибудь
к тому, что написал он об этом сам в «Педагогической
поэме».
Противники колонии имени М. Горького, ожидавшие
нашего провала, теперь должны были замолчать. От-
крытые выступления против А. С. Макаренко почти
прекратились, но неприятности, творимые исподтишка,
следовали одна за другой. Однако завоевание Куряжа,
ставшее широко известным, привлекло на сторону ко-
лонии много новых друзей, к числу которых принадле-
жали работники Государственного политического управ-
ления, хорошо знавшие старый Куряж со всеми
его ужасами. Теперь, навещая колонию, они с удивле-
нием наблюдали разительные перемены, которые про-
изошли в ней.
Вся проверенная на опыте организация коллектива
и повседневной жизни колонии была перенесена в Ку-
ряж без особых изменений. В точно установленные ча-
сы раздавались трубные сигналы, оповещавшие о
подъеме, о начале работы, о ее окончании, о времени
завтрака, обеда и ужина, о созыве совета командиров
или общего собрания колонистов, об отходе ко сну.
Еще чаще, чем прежде, обсуждался на педагогиче-
ских совещаниях вопрос о трудовых заданиях для ре-
бят. Антон Семенович стоял на той точке зрения, что
задания не должны быть легкими. Но вместе с тем, го-
ворил он, нельзя давать задания, требующие чрезмер-
ного физического напряжения. Главное — развивать в
ребятах сноровку, смекалку, стремление к здоровому
соревнованию.
Выполнение тех или иных работ по-прежнему, как
правило, поручалось отряду. Индивидуальные наряды
колонистам давались редко, только заведомым лентяям
и только по настоянию самого отряда, в который вхо-
дил нерадивый колонист.
Организующая сила здорового коллектива Полтав-
ской колонии была настолько велика, что сводные от-

136

ряды даже тогда, когда в них было большинство куря-
жан, работали не хуже других отрядов, а подчас и луч-
ше. Куряжане, изголодавшиеся за годы безделья по
настоящей работе, как бы наверстывали упущенное.
Среди них попадались, конечно, и «вредители». Один
из таких куряжан, не желая трудиться, сделал вид, что
не может отличить всходов свеклы от сорняков. Чтобы
доказать это, он при прополке срезал на одном рядке
все всходы. Совет командиров осудил и колониста и
командира отряда, не проследившего за его работой.
Следуя педагогическим методам Антона Семеновича,
совет решил, что провинившийся колонист должен в
неурочное время под наблюдением командира посадить
на место срезанной новую рассаду свеклы и ухаживать
за нею, пока она не приживется.
Несмотря на мелкие недоразумения, работа спори-
лась. Особенно весело трудились сводные отряды во
время летних каникул, когда в их рядах появлялись до-
бровольные помощники — наши бывшие воспитанники,
а ныне рабфаковцы и студенты. Приезжая из города в
колонию, они прежде всего являлись к Антону Семено-
вичу и подробно рассказывали ему о своем житье, об
учебных делах. Отпуская их после долгой дружеской
беседы, Антон Семенович обычно говорил:
— Ну, теперь отдыхайте, набирайтесь сил к новому
учебному году.
Однако с первого дня приезда наши гости по собст-
венному почину начинали работать вместе со сводными
отрядами, выбирая самые ответственные и трудные уча-
стки колонийского производства. В час отдыха, собрав
ребят в кружок, они запевали песню, отвечали на бес-
численные вопросы молодых горьковцев, с особым ста-
ранием удовлетворяя любопытство бывших куряжан.
Шум и веселый смех не смолкали во время этих ожив-
ленных бесед. Воспитанники Макаренко — рабфаковцы,
позже ставшие студентами: Калабалин, Белухин,
Шершнев (Вершнев), Архангельский (Задоров),
Супрун и многие другие — теперь сами чувствовали се-
бя как бы воспитателями. Их всегда можно было ви-
деть в окружении ребят, видевших в них «себя в буду-
щем».

137

Так же, как в Ковалевке, в Куряже был организо-
ван сторожевой отряд, охранявший нашу усадьбу, поля,
сады, луга, лес. Попасть в сторожевой отряд, вооружен-
ный винтовками, считалось большой честью. Кандида-
тура каждого будущего сторожа всесторонне обсужда-
лась советом командиров и при малейшем сомнении в
надежности кандидата снималась с голосования. Куря-
жане, привыкшие к полной безнаказанности, сначала с
некоторой иронией смотрели на дело охраны колонии;
они считали, что по принципу «блатной» круговой по-
руки колонист колониста не должен подводить. Но
вскоре им пришлось изменить эту точку зрения.
Пойманного на месте преступления — в саду, на огоро-
де, у дверей кладовой, — несмотря на все его уверения,
что он «свой», ребята неизменно запирали на остаток
ночи в сторожку, а утром приводили к Антону Семено-
вичу. При всей сложности обстановки в Куряже Антон
Семенович не изменил и там правилу, установленному
в Полтавской колонии. Заключительный этап для всех
воришек неизменно бывал одним и тем же — они долж-
ны были выступить перед советом командиров и на об-
щем собрании колонистов с рассказом, «как всё было».
Охотников дважды испытать позор такого выступления,
насмешки и строгий суд ребят обычно не находилось, и
старая привычка «чего-нибудь поискать» очень скоро
стала исчезать у куряжан.
Однако сторожевому отряду всегда приходилось
быть начеку, так как разного рода неприятностей мож-
но было ожидать не только от «своих», но и от «чу-
жих». С «чужими» сторожевой отряд поступал еще бо-
лее решительно, так как, по существовавшей традиции,
ребята считали, что в отношении «не своих» они могут
быть и судьями и исполнителями наказания.
Антон Семенович с таким пониманием прав сторо-
жевого отряда, конечно, боролся, но искоренить эту
традицию было нелегко. Пойманных в лесу «заготови-
телей» дров ребята обязательно заставляли тащить
срубленные или спиленные деревья в колонию, а пилу
и топор во всех случаях отбирали в качестве трофеев
сторожевого отряда. Гражданину, посягнувшему на
вишни в нашем саду, пришлось за каждую сорванную
вишню выкопать по ямке для будущей посадки дере-
вьев, запланированной нами. Жестоко наказал сторо-

138

жевой отряд и одного крестьянина из соседнего села,
пойманного при попытке выкопать ночью у нас в саду
недавно посаженное дерево. Ребята заставили его вы-
корчевать на склоне горы большой дубовый пень, очень
мешавший нам при разбивке нового сада. Обливаясь
потом, он работал до самого утра.
Согласно традиции, установившейся еще под Полта-
вой, Антон Семенович провел присвоение звания «коло-
ниста» тем из воспитанников бывшей Куряжской коло-
нии, которые показали себя достойными этой чести.
Обычно ребята удостаивались права носить значок с
буквами ГТК — «Горьковская трудовая колония» —
только после годичного пребывания в колонии, но для
куряжан испытательный срок был сокращен. Они знали
давно о нашей традиции, Антон Семенович рассказывал
о ней на общем собрании, воспитатели разъясняли ее
смысл во время многочисленных бесед. И стремление
заслужить почетное звание владело большинством ку-
ряжан.
Одновременно было присвоено звание «старшего
колониста» тем из старых горьковцев, кто пробыл в ко-
лонии больше трех лет и своим поведением не запят-
нал значок ГТК, уже давно украшавший его грудь. Зва-
ние «старшего колониста» давало важное преимущест-
во тому, кто удостоился его: он в первую очередь
направлялся на рабфак или на работу.
По идее Антона Семеновича эта хорошая традиция
присвоения званий распространялась не только на вос-
питанников, но и на воспитателей. Разница заключа-
лась лишь в том, что ребятам звание присваивалось от-
крытым голосованием членов педагогического совета, а
воспитателям — закрытым.
И были случаи, правда, единичные, когда воспита-
тели после года работы не получали большинства при
обсуждении их кандидатур на педагогическом совете.
Само собой разумеется, что для забаллотированного
педагога это было равносильно увольнению — продол-
жать работу в колонии он уже не мог.
Один из таких неудачников после объявления ито-
гов голосования шумно запротестовал и заявил, что он
сообщит в высшие инстанции «о новом макаренковском
авантюризме». Выйдя из кабинета Антона Семеновича,
где происходило заседание педагогического совета.

139

Студенты, воспитанники коммуны имени Ф. Э. Дзержинского.

140

Афанасий Петрович — так звали этого воспитателя —
продолжал громко возмущаться. Кто-то из ребят, до-
гадавшись о причине его негодования и желая посочув-
ствовать Афанасию Петровичу, а может быть, и пошу-
тить над ним, стал его утешать:
— Вы не очень огорчайтесь, Афанасий Петрович. Вот
и мне не дали в прошлом году значка, а я взял да и
исправился и в этом году уже получил его. Вы тоже
исправитесь, и вам тоже дадут значок.
Афанасий Петрович, вне себя от гнева, обрушился
на своего утешителя с грубой бранью. Если до этого он
юридически всё же мог опротестовать решение педаго-
гического совета, так как введенный Антоном Семено-
вичем своеобразный конкурс воспитателей никем
утвержден не был, то после оскорбления колониста этот
«воспитатель», независимо от решения педагогического
совета, из колонии должен был уйти. Уважение к чело-
веческому достоинству колониста было законом, ника-
ких отступлений от которого Макаренко не терпел.
Жители сел и деревень, непосредственно прилегаю-
щих к колонии, в прошлом обслуживали богомольцев,
посещавших Куряжский монастырь, обрабатывали мо-
настырские земли, выполняли различные хозяйственные
работы для монахов. В этих селах жило немало кула-
ков и торговцев. Колония, разместившаяся в стенах мо-
настыря, кровно задевала их интересы, и нам всегда
приходилось быть начеку.
Вначале иные из кулаков пытались даже захваты-
вать земли колонии, запахивали отдельные участки на
наших полях, вытаптывали наши посевы, косили траву
на наших лугах, рубили деревья в нашем лесу. Однако
Антон Семенович твердой рукой сравнительно быстро
пресек все эти поползновения кулаков. Достаточно было
кому-нибудь из колонистов крикнуть, что наш огород
«запахивает Онуфрий Галактионович», как колонисты
бросали все дела и через пять—десять минут доста-
вляли в колонию Онуфрия Галактионовича со всем его
живым и мертвым инвентарем «на расправу» к Антону
Семеновичу. После соответствующего внушения Онуфрий
Галактионович, уплативший штраф, отпускался домой
с выдачей имущества. Если же Онуфрий Галактионо-

141

вич, завидев мчавшихся к нему колонистов, бросал на
произвол судьбы свое добро, ребята доставляли его ин-
вентарь в колонию, некоторое время пользовались им
и возвращали хозяину только после уплаты установлен-
ного штрафа.
Трудна была борьба с «частным капиталом» в лице
разных предприимчивых дельцов. Вспоминается едино-
борство колонии с неким Поповым — владельцем лесо-
пильного завода, расположенного в нескольких кило-
метрах от Куряжа.
Попов оказался одним из наших первых «гостей» на
новом месте. Присмотревшись к строительным работам
в колонии, он предложил Антону Семеновичу в кредит
большую партию крайне нужного нам лесоматериала.
Предложение пришлось принять, так как другой близ-
лежащий лесопильный завод, принадлежавший коопе-
ративному товариществу, в кредите отказал, а деньги
по смете нами еще не были получены.
Лесоматериалы Попов поставил неважные, но что
скажешь, если получаешь их в кредит... В дальнейшем
мы просто отказались от услуг Попова, но под разными
предлогами он продолжал заходить в колонию. Высокий,
красивый блондин лет тридцати пяти, он производил впе-
чатление «своего парня». Благодаря умению на особый
лад подойти к каждому он заслужил среди колонистов
общее признание весьма симпатичного и даже передо-
вого человека. На него заглядывались девушки. Только
наш дядя Вася — инструктор деревообделочной мастер-
ской, несколько лет работавший у Попова, — охлаждал
поклонников своего бывшего хозяина:
— Да, да, что и говорить, на словах — соловей, а
на деле — волк. Попадись ему в лапы, так и без порт-
ков оставит!..
Примерно через полгода после нашего переезда
в Куряж, когда в колонии была организована и начала
работать деревообделочная мастерская, мы в поисках
заказов предложили местному Обществу пчеловодов
изготовлять ульи для пасек. Общество под разными
предлогами очень долго тянуло переговоры, и в конце
концов они были прерваны. Но на сцене появился Попов:
— Вы хотите изготавливать ульи? Так я уже всё
устроил. Идите в Общество пчеловодов и заключайте
договор!

142

Действительно, теперь был оформлен большой заказ,
причем Общество предоставляло свои материалы, ко-
торые мы должны были получить на лесопильном за-
воде... Попова! Эти лесоматериалы отличались очень
скверным качеством, и мы не раз предупреждали об
этом нашего заказчика, но нас успокаивали: «За мате-
риалы вы не отвечаете».
Ясно стало, что Попов дал взятку.
Антон Семенович попытался было разоблачить его,
но из этого ничего не вышло. Очень уж хорошо сумел
тот спрятать все концы в воду.
Прошло время, и мы снова столкнулись с этим хо-
зяйчиком. Наша деревообделочная мастерская приня-
ла большой срочный заказ, для которого была закуп-
лена в Казани партия круглого леса. Договор на
его распиловку мы заключили с кооперативным
лесопильным заводом, некогда отказавшим нам в
кредите.
Когда маршрут с лесом находился уже в пути, на
этом заводе по неизвестной причине произошел боль-
шой пожар. Через день-два лес должен был прибыть на
станцию, а завод не работал. Выполнение срочного за-
каза, принятого нами, срывалось. Если к этому доба-
вить, что на закупку леса была затрачена большая
часть наших оборотных средств, то станет понятным, в
каком действительно критическом положении очути-
лось хозяйство колонии.
Вот тут-то на сцене вновь появился Попов. Правда,
он был уже не таким веселым, как раньше. Очевидно,
гораздо труднее стало ему осуществлять свои комби-
нации.
— Не беспокойтесь, — сказал он, — я искренне хочу
помочь соседям, попавшим в беду. Лес переадресуем
и на моем заводе распилим. Условия? Условия те же,
что и на лесопилке товарищества! Вы только дадите
мне справку, что завод обслуживает колонию...
Предложение Попова Антон Семенович поставил на
обсуждение совета командиров. Заседание проходило
крайне бурно. Теперь все ребята уже были настроены
против Попова, и их неприязнь усилилась еще более,
когда стало известно, что тот не раз пытался мелкими
подачками подкупать колонистов, заводил с ними при
встречах «душевные разговоры», чтобы выяснить, чем

143

сейчас занимается наша деревообделочная мастерская
и каковы ее нужды. Однако голоса разделились. Часть
ребят, понимая всю сложность создавшегося положе-
ния, всё-таки высказалась за передачу леса на завод
Попова. Другие командиры резко «выступили против
этого. Оба мнения примирил командир отряда, работав-
шего в мастерской, Стебловский:
— Если Попов такой хитрый, то давайте его пере-
хитрим. Лес отдадим на распиловку, а сами будем до-
биваться, чтобы завод у него был вообще отобран и пе-
редан колонии. Кто ближе Советской власти — колония
или какой-то там кулак-спекулянт? Он же в конце
концов просто враг!
Предложение Стебловского было встречено всеоб-
щим одобрением, хотя кое-кто из командиров высказал
сомнение в самой возможности перехитрить этого
скользкого дельца.
Антон Семенович очень внимательно слушал ребят,
видно было, что ему доставляет глубокое удовлетворе-
ние их политическая активность.
— В нашем положении я вижу сейчас только один
выход, — сказал он. — Заключенный нами договор дол-
жен быть выполнен и притом точно в срок. Отобрать у
Попова завод дело не простое, для этого нужно иметь
серьезные основания. Надо проверить, как он будет ис-
пользовать нашу справку. Попов не такой человек, что-
бы упустить случай прижать нас и взять за распиловку
много дороже, чем берет артель. Очевидно, справка о
том, что его завод обслуживает колонию, сейчас нуж-
нее ему, чем наши деньги. И поэтому он проявляет к нам
такое «великодушие».
Ребята недаром сомневались, удастся ли нам пере-
хитрить Попова. Прослышав о наших планах, он под
разными предлогами начал задерживать распиловку
леса, и мастерская колонии всё время находилась в пол-
ной от него зависимости. В таких условиях предприни-
мать что-либо против него было опасно —он мог со-
рвать всю нашу работу по выполнению ответственного
заказа.
И вдруг мы узнали от рабочих лесопилки, что По-
пов сам попал в беду: он обязался поставить кому-то
партию пиломатериалов и уже получил деньги вперед,
а выполнить заказ не мог — предназначенный для рас-

144

пиловки круглый лес где-то задержался в пути. Чтобы
не платить неустойки, Попов надумал временно вос-
пользоваться нашим лесом.
Ребята, работавшие в мастерской, решили поймать
его, как говорится, на месте преступления. Они устано-
вили наблюдение за каждым нашим бревном. Когда
первая партия пиломатериалов, изготовленная из коло-
нийского леса, была подвезена Поповым к железной
дороге для отправки постороннему заказчику, на стан-
цию явился Антон Семенович. Его сопровождали не-
сколько колонистов и я. Мы вызвали Попова, затем
председателя рабочкома завода, начальника станции и
составили соответствующий акт. Представленные нами
доказательства, что лесоматериалы принадлежат коло-
нии, были настолько убедительны, что Попов даже не
пытался отрицать предъявленное ему обвинение.
Теперь весь наш лес он распилил без малейших за-
держек, и у нас оказались развязанными руки, чтобы
продолжать борьбу с ним.
Когда, по предложению Антона Семеновича, финан-
совым органам были представлены данные о заказах,
выполненных Поповым для колонии, сразу выяснилось,
что в бухгалтерских книгах завода эти данные завы-
шены по меньшей мере в десять раз! Благодаря нашей
справке Попов обманным путем добился пониженного
налогообложения. Одновременно раскрылись и другие
его финансовые комбинации, наносившие прямой ущерб
Советскому государству.
Настойчивость Антона Семеновича помогла нам до-
вести борьбу с Поповым до полной победы. Завод у
него был отобран.
,9 Кладоискатели"
Зайдя как-то к Антону Семеновичу, я застал у него
одну харьковскую учительницу, которая приехала для
проведения культурно-массовой работы среди женщин
ближайших сел. Она поселилась в колонии. Это была
очень полная женщина, и позже ребята в шутку про-
звали ее «тетя Пуд». Первый поход на село окончился
для нее неудачно. Серки, Кудлатки, Пираты, имев-
шиеся в каждом дворе, изорвали ей платье, и она под

145

звуки собачьего концерта ускоренным шагом должна
была возвратиться в колонию, не успев ничего сделать.
По предложению Антона Семеновича, совет коман-
диров прикрепил к «тете Пуд» колониста Ваню Ивчен-
ко, который вооружился огромным дрючком. Теперь
культработа пошла успешнее. Прожив у нас около двух
недель и выполнив свою миссию, «тетя Пуд» собралась
уезжать обратно в Харьков. Но в последний день она
решила еще раз посетить село. Так как Ваня уже рабо-
тал по наряду совета командиров в поле, ей пришлось
эту прогулку совершить одной, с могучим Ваниным
дрючком в руках. То ли «тетя Пуд» стала смелей, то ли
собаки привыкли к ней, но путешествие закончилось
вполне благополучно. В веселом настроении, напевая
песенку, вступила она на тропинку, пролегавшую меж
кустов сирени уже на территории колонии, и здесь про-
изошло то, чего она меньше всего ожидала.
У нас был пес Шарик — любимец ребят и друг всех
сторожевых отрядов. В тот злополучный день Шарик
в самом мирном настроении плелся за колонистом Ко-
товым (младшим), направлявшимся к кухне. Дорожки
«тети Пуд» и Котова пересеклись. Котов приостановил-
ся возле кустов сирени, чтобы пропустить вперед
гостью. «Тетя Пуд», не замечая его, прошла мимо,
беспечно размахивая длинной палкой. Этого-то и не
смог снести Шарик. Он с яростью налетел на «тетю
Пуд» сзади. Та, споткнувшись от испуга, упала на
землю и стала кричать, приводя в неистовство стороже-
вого пса.
Котову вся эта сцена показалась такой смешной, что
он, вместо того чтобы отогнать Шарика, начал без-
удержно хохотать. Спасли нашу гостью ребята, работав-
шие невдалеке на клумбах.
Вечером на общем собрании раскрылось в самом
неприглядном виде поведение Котова, нарушившего
давно укоренившуюся у нас традицию гостеприимства и
внимания к приезжающим. Колонист Денис Горгуль, по-
мощник заведующего хозяйством, обрушился на Кото-
ва с громовой речью:
— Такого у нас еще не бывало, чтобы собака ку-
сала человека, а колонист смеялся бы! Это что же та-
кое? Значит, ежели Шарик набросится на нашу Леночку
(пятилетняя дочь одного из преподавателей), то ты тоже

146

будешь стоять и наблюдать, потому что ты, дескать, тут
ни при чем?!
Котов всегда хорошо работал, принимал горячее
участие в общественных делах, но принадлежал к чи-
слу упрямых ребят. Если бы он промолчал и не дока-
зывал своей невиновности, его бы ждало не такое уж
строгое наказание. Но когда в ответ на выступление
Дениса он небрежно процедил сквозь зубы: «Шарик
малых детей не трогает», — Антон Семенович резко
осуждающе заговорил о поведении Котова и напомнил
всем о других его провинностях...
— Я вижу, Шарик умнее тебя, раз он детей не тро-
гает. А ведь на тебя были жалобы, что ты обижаешь
малышей...
Общее собрание вынесло два решения. Во-первых,
Котов должен завтра пойти к «тете Пуд» извиниться
и впредь выполнять все ее приказания. Во-вторых, в
день праздника Первого снопа в приказе по колонии
Котову будет объявлен выговор с лишением права уча-
ствовать в празднике. Если Котов исправится и не со-
вершит никаких новых проступков, это решение будет
считаться условным. По предложению Антона Семено-
вича, ребята избрали делегацию к «тете Пуд», с тем
чтобы принести ей извинения от имени колонии.
Котов переживал свое наказание, применявшееся,
как он знал, в исключительных случаях, очень тяжело.
Бродил по колонии унылый и почти ни с кем не разго-
варивал. Он не мог себе даже представить, что в день
Первого снопа его не будет в числе лучших наших ко-
сарей. От огорчения он решил уйти из колонии и не-
сколько раз намечал срок побега, но каждый раз от-
кладывал исполнение своего намерения — слишком
глубоки были корни, которые связывали его со всей
жизнью коллектива горьковцев.
Но однажды после ужина он покинул Куряж с твер-
дой решимостью не возвращаться. Уже около километ-
ра прошел он нашими полями и вышел на шоссейную
дорогу, ведущую в Харьков, когда отдаленный сигнал
ко сну сразу напомнил ему всё то светлое и яркое, что
внесла колония в его жизнь. Котов немного постоял и
повернул обратно.
Постепенно его мысли направились в иную сторону:
он начал искать какой-нибудь способ загладить свой

147

проступок, й, как это часто бывает в детстве и юности,
всевозможные фантастические проекты замелькали в
его голове. Вскоре он приступил к деятельному осуще-
ствлению одного из них, показавшегося ему самым вер-
ным.
Еще в начальный период завоевания Куряжа среди
колонистов-полтавчан образовалась группа кладоиска-
телей... Внешняя обстановка—старинная церковь, ча-
совня, монастырские* стены, могильные плиты, пеще-
ры,— всё это возбуждало воображение ребят, настроен-
ных романтически. У кого-то возникла надежда найти
«несметные богатства», которые, несомненно, зарыты
где-нибудь на территории монастыря. Однако раскоп-
ки кладоискателей, индивидуальные и коллективные, по-
глощавшие всё свободное от работы время этих роман-
тиков, ничего не дали. В конце концов большинство ре-
бят обратилось к более реальным развлечениям — к ку-
панию, спорту и разным играм. Но слухи о несметных
богатствах периодически снова появлялись на свет бо-
жий, и тогда опять кто-нибудь из колонистов заболевал
кладогорячкой.
Эпидемия этой болезни вспыхнула с особой силой,
когда на южном склоне нашей усадьбы при нарезке тер-
рас, предназначенных для будущего плодового сада,
была найдена заржавевшая железная копилка, напол-
ненная старинными медными полушками. Денег там
было рублей пятнадцать, но с этого момента заболели
кладоискательством многие наши колонисты. Затянув-
шуюся было нарезку террас ребята выполняли теперь
с исключительной быстротой — не только в урочное, но
и во внеурочное время. И как хорошо работали они!
Моему помощнику приходилось следить уже не за тем,
чтобы нарезка была достаточно глубока, а, наоборот,
за тем, чтобы она не оказалась излишне глубокой...
Котов не был склонен к заболеванию кладогоряч-
кой, но после случая с «тетей Пуд» ему пришло в голову,
что если он разыщет настоящий клад и потом препод-
несет колонии какой-нибудь особенно ценный подарок,
то наложенное на него взыскание будет отменено. И Ко-
тов начал деятельно искать клад. Он привлек к этой
работе нескольких ребят, но они, один за другим, посте-
пенно «выздоравливали», и в конце концов у него
остался только один помощник — Шурка Рыжий, коло-

148

нист, вызывавший общую антипатию (до поступления
в колонию он занимался нищенством и теперь еще нет-
нет попадался на выклянчивании денег у пассажиров
дачных поездов). Несмотря на все неудачи, Котов и
Шурка упорно продолжали свои поиски. Если первона-
чально Шурку прельщала одна перспектива — урвать
для себя хотя бы кусочек от найденного клада, то потом
он увлекся интересными замыслами Котова, который
намеревался осчастливить всю колонию.
Когда на одном из заседаний совета командиров со
всех сторон посыпались жалобы на наших кладоиска-
телей— со стороны коменданта («ребята ходят гряз-
ные»), со стороны хозяйственной части («ребята портят
обувь и одежду»), со стороны прачек («грязь на их
белье невозможно отстирать»), — Антон Семенович при-
казал вызвать Котова и Шурку Рыжего. И вот они
предстали перед столом президиума, действительно
грязные, опустившиеся. Антон Семенович с досадой
спросил:
— До каких же пор вы будете заниматься глупо-
стями?
Ребята молчали.
— Ну, хорошо, а как вы поступите со своими не-
сметными богатствами, если действительно их найдете?
Кладоискатели заулыбались. Этот вопрос был решен
ими уже давно.
— Найдем какое-нибудь применение... — скромно от-
ветил Котов.
— Какое же применение? Нелепость, вероятно, ка-
кая-нибудь? Говори совету командиров, что вы там при-
думали!..
— Прежде всего купим вам, Антон Семенович, фаэ-
тон с парой хороших лошадей или мотоцикл!
— Ну для чего мне фаэтон и мотоцикл? — с досадой
ответил Антон Семенович. — Я и без них прекрасно пе-
редвигаюсь по земле. Уж лучше бы вы подумали о ре-
бятах!
— Мы и о них подумали! Вам фаэтон или мотоцикл,
а всем ребятам — велосипеды. Вы только подумайте, Ан-
тон Семенович, — всё больше увлекаясь, продолжал Ко-
тов,— в Харькове на параде перед трибунами молнией
промчимся! Вы на фаэтоне, а еще лучше на мотоцикле,
а мы на велосипедах! А экскурсий сколько можно

149

совершить — в Москву, в Крым, на Кавказ. В море поку-
пались бы! Ох, Антон Семенович, как было бы хорошо...
Надо признаться, что командиры отрядов слушали
Котова завороженно, и видно было, что сейчас они в
мыслях вместе с ним мчатся на велосипедах по просто-
рам необъятной нашей Родины. Антон Семенович тоже
поддался общему настроению и, забыв о своей досаде,
с улыбкой обратился к совету командиров.
— Если все мы будем хорошо работать и учиться, —
сказал он, — то не только велосипеды, а и автомобили
добудем. И в Москву, и в Ленинград, и куда душа за-
хочет поедем! А чтобы окончательно вылечить Котова
и Шурку от кладоискательства, я вношу на обсуждение
совета командиров следующее предложение: у нас есть
ордер на два станка для наших мастерских, за ними
надо ехать далеко, километров за сто, в один совхоз.
Давайте завтра пошлем туда на лошадях Котова,
Шурку и еще двух ребят, а командиром назначим Ко-
това. Поручение очень ответственное — станки надо ра-
зобрать, аккуратно уложить и без повреждения доста-
вить в колонию.
После недолгого обсуждения совет командиров
утвердил это предложение. Котов в тот же вечер полу-
чил у меня инструкции и на рассвете следующего дня
выехал со своим отрядом в далекий путь.
Ребятам пришлось преодолеть большие трудности:
очень тяжелые дорожные условия, нелегкие поиски фу-
ража для лошадей, да и станки в совхозе им не хотели
давать, но через десять дней груз на двух подводах был
доставлен в Куряж. Общее собрание заслушало отчет
Котова. О своих путевых невзгодах он говорил мало,
но все знали, каким трудным было поручение, выпол-
ненное котовским отрядом. Собрание постановило от-
менить выговор Котову, и он вместе со всеми колони-
стами участвовал в празднике Первого снопа.
Через год выпускник Котов получил направление на
один из крупных машиностроительных заводов Харькова.
Прошло более десяти лет, и случай столкнул меня
с его старшим братом, тоже бывшим колонистом (о нем
речь впереди). Котов-старший показал мне вырезки из
газет — очерки, заметки, — в которых описывались тру-
довые подвиги его брата, работавшего на Урале. Когда
я прочитал, как бригада Котова вышла на первое место

150

в социалистическом соревновании, я невольно вспомнил
настойчивые попытки юного колониста отыскать клад в
Куряжском монастыре, вспомнил, как успешно доста-
вил он станки в колонию, и подумал об Антоне Семено-
виче, сумевшем направить энергию и порывы этого
юноши к достижению полезных для общества целей.
Весной 1927 года мы получили долгожданный трак-
тор, а немного позднее наши друзья из Государственно-
го политического управления подарили нам второй.
Ребята встретили появление этих машин с настоя-
щим энтузиазмом. И очень скоро многие наши роман-
тики-кладоискатели, увлекшись техникой, стали вполне
квалифицированными механиками.
...В один из ноябрьских вечеров во время ужина
неожиданно погас свет. На нашей электростанции про-
изошла авария с 75-сильным двигателем. Механик за-
явил, что ремонт потребует не меньше месяца, но, до-
бавил он, если кому-то там доплатить, другими словами
дать взятку, то этот срок можно будет сократить до
двадцати дней... Мы оказались в тяжелом положении.
Остановка электростанции вызвала еще и остановку
водокачки. Четыреста колонистов и служащих колонии
остались без воды и без света, да притом в такое время
года, когда рассветает поздно, а темнеет рано...
На следующий день утром Антон Семенович собрал
экстренное заседание совета командиров.
Заведующий хозяйством колонии Семен Лукич Рог-
данович зачитал список предметов, которые нужно при-
обрести на то время, пока будут стоять электростанция
и водокачка. Двести керосиновых ламп, бидоны, запас-
ные стекла, фитили, новые ведра — всего около ста раз-
личных названий! Сумма непредвиденных расходов ока-
залась столь значительной, что ребята ахнули, а Антон
Семенович даже переспросил:
— Простите, Семен Лукич, сколько вы сказали?
Кроме того, завхоз потребовал организовать специ-
альный отряд для заправки ламп и наблюдения за ними.
А выступивший после него механик электростанции
опять намекнул, что если кого-то там «подмазать», то,
может быть, ремонт займет и меньше месяца...
Неожиданно попросил слова колонист Беленький.
— У меня есть новое предложение, — уверенно ска-
зал он. — Ничего не нужно покупать, никого не будем

151

подмазывать, а поставим на электростанцию наш трак-
тор, и пусть механик ремонтирует свой двигатель,
сколько ему нужно...
Гробовое молчание последовало за этой короткой
речью нашего тракториста. Затем заговорили все сра-
зу и азартнее всех — механик электростанции. Он с воз-
мущением доказывал абсурдность предложения Белень-
кого:
— Что же ерунду пороть: ведь семьдесят пять сил-
моего двигателя почти в четыре раза больше двадцати:
сил вашего трактора!..
Возразить на это было нечего, но оказалось, что Бе-
ленький и его помощники уже всё рассчитали и даже
сумели довольно убедительно доказать, что наша стан-
ция никогда не работала на полную мощность. Послед-
нее слово оставалось за Антоном Семеновичем. Однако
он, всегда такой решительный, на сей раз задумался,
прежде чем сказать «да» или «нет».
Перевести на язык цифр находчивость ребят было
невозможно, а семьдесят пять действительно почти в
четыре раза больше двадцати! Но Антон Семенович и
все мы знали на примере завоевания Куряжа, что два-
дцать могут победить семьдесят пять.
— Возьметесь ли вы руководить осуществлением
этого проекта? — спросил Антон Семенович меня.
— Попытаюсь, — ответил я, — думаю, что к началу
сумерек, часам к пяти вечера, можно закончить подго-
товительные работы, а там увидим...
К пяти часам, когда пришел Антон Семенович, всё
уже было подготовлено к пуску станции. И вот насту-
пил решающий момент —уже завели и прогрели двига-
тель, надели ремень на шкивы трактора и генератора.
Беленький плавно включил сцепление, и генератор
спокойно заработал на холостом ходу. Теперь надо было
включить сеть, осторожно, постепенно увеличивая на-
грузку. Но у рубильников стоял механик электростанции,
обозленный вмешательством колонистов в дела, затраги-
вавшие его личные интересы. Он включил всю нагрузку
сразу. Двигатель трактора, как бы надорвавшись, за-
пнулся и тотчас начал уменьшать обороты. Вспыхнув-
ший по всей колонии свет стал тускнуть. По испуган-
ным взглядам ребят я понял, что они растерялись. Ан-
тон Семенович крикнул Беленькому что-то ободряющее.

152

Тот пришел в себя и быстрым движением руки поста-
вил рычаг газа в положение наибольшей подачи. Двига-
тель начал прибавлять обороты. Свет в лампочках ста-
новился всё ярче и ярче. И вот они уже горели почти
так же ярко, как при двигателе в семьдесят пять сил!
Только сейчас мы заметили, что вокруг собрались
все колонисты и служащие. И когда, наконец, стало со-
вершенно ясно, что свет есть и будет, раздались крики,
смех, дружные аплодисменты. Никто не расходился до
самого сигнала на ужин, который сегодня надолго за-
держался.
А через час Антон Семенович на общем собрании
объявил благодарность Беленькому и его помощникам.
Он радовался инициативе, технической смекалке и сме-
лости своих воспитанников.
Рабочий день Антона Семеновича
Антон Семенович свой рабочий день начинал обыч-
но с девяти часов, когда сводные отряды уже работали
в поле, в саду и на усадьбе колонии. Никаких портфе-
лей и папок он с собой не носил — прекрасная память
заменяла ему и блокноты, и инструкции, и всякие
справочные материалы. Но часто его можно было ви-
деть со стопкой книг и журналов под мышкой. Сегодня
же, кроме книг, он держал в руке небольшой сверточек.
Выходя из дому, Антон Семенович получил его от своей
матери Татьяны Михайловны, с которой вместе жил и
которая нежно заботилась о сыне.
Как всегда аккуратно, по-военному одетый, Антон
Семенович прежде всего направился в канцелярию,
помещавшуюся во втором этаже главного здания коло-
нии. К этому времени комендантский отряд уже навел
во дворе порядок, а ребята садовники полили и подчи-
стили цветочные клумбы.
В канцелярии Антона Семеновича встретил улыба-
ющийся Тося Соловьев, исполнявший обязанности курь-
ера. Таких курьеров, или, как их у нас называли, «канце-
лярских крыс», было двое, но второй — Петя Романов
(Зайцев), друг и приятель Тоси,—лежал в больничке
после сильного приступа малярии.
— Доброе утро, Тося!—сказал Антон Семенович.—
Позови ко мне Евгению Александровну и Семена Лу-

153

кича, а потом сходи в комнату для приезжих и узнай,
встал ли Сидор Иванович.
Наш бухгалтер Евгения Александровна Пышнова
и заведующий хозяйством Семен Лукич Рогданович
уже ждали курьера и пришли незамедлительно. Начал-
ся обычный разговор о деньгах, о чеках, переводах, ас-
сигнованиях, сметах, покупках... Вбежавший Тося доло-
жил, что Сидор Иванович встал сегодня очень рано и
куда-то ушел со старшим Чевелием (Жевелием). Дело-
вой разговор по хозяйственным вопросам продолжался,
но мысли Макаренко нет-нет да и возвращались к Си-
дору Ивановичу и Мите Чевелию, старшему колонисту,
известному не только своей хорошей рабочей инициа-
тивой, но и умением ловко подшутить над кем угодно.
Сидор Иванович Халабуда был председателем Ко-
миссии помощи детям (Помдет). О нем и о наших вза-
имоотношениях с ним следует рассказать поподробнее.
Сразу же после переезда в Куряж колония начала
испытывать финансовые затруднения. Больше всего
огорчений доставляла нам Комиссия помощи детям,
финансировавшая более половины наших расходов по
смете. В «Педагогической поэме» рассказано, как ре-
бята выкачали из Халабуды деньги на одеяла. Но «вы-
качивать» из него приходилось буквально всё. Хала-
буда был совершенно неопытен в вопросах воспитания
и не очень-то разбирался в нуждах колонии. Но это
бы еще полбеды. Человек мягкий и простосердечный, он
попал под влияние разного рода дельцов, вертевшихся
вокруг Помдета. Они вовлекали доверчивого и честно-
го Халабуду во всевозможные аферы, сомнительные
предприятия, и он забывал о колониях, месяцами не
выдавая им причитающихся денег. Особенно трудным,
чтобы не сказать безнадежным, считалось получение
от Помдета средств на покупку хозяйственного и учеб-
ного оборудования. С течением времени «выколачива-
ние денег» из Халабуды превратилось в своеобразный
спорт, которым с увлечением занимались все колони-
сты. Участие ребят в переговорах с Халабудой облег-
чалось тем, что он частенько приезжал к нам и оста-
вался погостить в колонии, особенно летом, на день-
два. Сидор Иванович и сейчас у нас гостил. Антону Се-
меновичу необходимо было договориться с ним по ряду
вопросов финансового порядка.

154

Закончив хозяйственные! дела, отпустив Евгению
Александровну и Семена Лукича, Макаренко вызвал
нашего коменданта Васю Швеца, известного под клич-
кой Кудряш за свои действительно прекрасные, чер-
ные, вьющиеся колечками кудри. Вдвоем они отправи-
лись в утренний обход спален колонистов. Проходя ми-
мо комнаты для приезжих, Антон Семенович встретил
Халабуду, запыхавшегося от быстрой ходьбы.
— Вы куда это так рано ходили?
Сидор Иванович, обычно разговорчивый, на этот раз
промямлил в ответ что-то невнятное и, не задержива-
ясь, поспешно скрылся за дверью. Мысли Антона Се-
меновича вернулись к Чевелию — не Митя ли виновник
смущенного вида и дурного настроения Сидора
Ивановича? Антон Семенович продолжал путь к спальням
ребят, уже рассеянно слушая болтливого Васю Швеца.
В спальнях Швец поднимал то на одной, то на дру-
гой кровати подушку, матрац или простыню. Сначала
всё было в порядке, но под матрацем колониста Бон-
дарчука оказалось штук десять зеленых яблок. Швец,
не задумываясь, отрапортовал:
— Яблоки из сада Гордея Юхимовича, это точно!
— Удивительно, что .ты так точно знаешь, из какого
сада яблоки...
Сказав Васе, чтобы он забрал эту находку, Антон
Семенович пошел дальше. Возле кровати Швеца, за-
стланной с особым шиком, с небольшой кокетливой
подушкой в изголовье, Антон Семенович остановился:
— А ну, подними матрац.
— Да что вы, Антон Семенович, разве я себе поз-
волю!
— Ну, ну, не разговаривай, подымай матрац!..
Под матрацем, однако, ничего не оказалось.
— А что у тебя в сундучке? — спросил Антон Семе-
нович (старшим колонистам разрешалось иметь сун-
дучки) .
— Да всякая мелочь.
— Дай слово колониста, что в сундучке нет ничего
недозволенного, в том числе и яблок!
— Да, Антон Семенович, я же вам говорю!..
— Ты не заговаривай меня — или дай слово коло-
ниста, или открывай сундучок.
Пришлось Швецу открыть сундучок, запертый каким-

155

то особо секретным замком. Сверху в нем лежали
яблоки — десятка два, такие же, как у Бондарчука, но
покрупнее и поспелее.
— Так ты что ж, на пару с Бондарчуком работал?
— И скажете такое, Антон Семенович! — возмутил-
ся Швец. — Вы же сами видите — у него зеленые ябло-
ки, а у меня спелые. Мне их подарила Катя, дочь Гор-
дея Юхимовича.
— Хорошо, мы это разберем вечером на общем со-
брании, а пока все яблоки сдашь Дроздюку (секретарю
совета командиров).
Сердитый вид Антона Семеновича не предвещал для
Васи Швеца ничего хорошего, и тот поплелся сзади,
став вдруг молчаливым и унылым.
После обхода спален Антон Семенович направился
в больничку, где лежал Петя Романов.
— Здравствуй, Петя! Как себя чувствуешь? Кто те-
бя навещал? Что ты хочешь, чтобы тебе приготовили
на обед? — спросил Антон Семенович.
Петя отвечал вяло, скучным голосом. Чтобы разве-
селить мальчика, Антон Семенович предложил ему по-
играть в загадки. Петя охотно согласился.
— Давай начну я... Сколько у тебя на руке паль-
цев?— спросил Антон Семенович и показал растопы-
ренную ладонь.
Петя с некоторой нерешительностью посмотрел на
руку Антона Семеновича, потом на свою и ответил:
— Пять.
— Верно. Ну, а на двух руках сколько пальцев? —
И Антон Семенович показал Пете обе руки.
Теперь мальчик более решительно ответил:
— Десять!
, — Верно. Ну, а на десяти руках сколько паль-
цев?— быстро спросил Антон Семенович и взмахнул
перед Петиными глазами обеими ладонями.
— Сто! — уверенно ответил Петя.
— А ты подумай, прежде чем отвечать, — улыбнул-
ся Антон Семенович.
— И думать нечего! Десять на десять, Любовь Пет-
ровна учила нас, будет сто!
Антон Семенович молчал, отрицательно покачивал
головой, и это заставило мальчика задуматься. Нако-
нец он понял свою ошибку.

156

— А зачем вы мне обе руки показали? — с обидой
проговорил Петя. — Так нельзя!..
— Нет, можно. На то это и загадка! Надо слушать
внимательно, не зевать и не отвечать наобум... Ну, те-
перь ты загадывай загадку!
Петя не остался в долгу. Правда, загадки он не
смог придумать, но всё-таки вышел из положения с
честью:
— Антон Семенович, я читал одну книжку, и в ней
есть слово «Ривьера». Что это такое?
Пространные объяснения Антона Семеновича Петя
прослушал внимательно и серьезно. Но потом в его гла-
зах появилась улыбка.
— Ну, а теперь, Антон Семенович, быстро-быстро
много раз скажите — Ривьера, Ривьера, Ривьера...
Набор совершенно невразумительных слов, в кото-
рых слышалось: «ревела, ревела, ревела...», привел Петю
в веселое настроение. Разговор продолжался, и скоро
больной вместе с посетителем стал хохотать от души.
Уходя, Антон Семенович передал Пете маленький
сверточек:
— Это тебе от моей мамы. Ну, не скучай. Я скоро
пришлю Тосю посидеть с тобой и поиграть...
Возле больнички Антона Семеновича поджидал наш
техник-строитель, с которым еще накануне было услов-
лено осмотреть здание электростанции, давшее трещину.
Осмотр, обсуждение мер, которые необходимо принять
во избежание беды, разговоры с колонистами, работав-
шими на станции, — всё это заняло немало времени.
Антон Семенович намеревался еще до обеда пройти в
мастерские, чтобы проверить, как там идут дела... Но
посещение мастерских пришлось отложить. Прибежал
запыхавшийся Тося:
— Антон Семенович, к вам пришли какие-то двое,
один в очках, другой с бородой, очень сердитые!
— Сейчас приду. Да ты обожди, не беги, пойдем
вместе... А почему ты думаешь, что они сердитые? —
спросил Антон Семенович уже на ходу.
— А вот расскажу всё по порядку, — зачастил То-
ся.— Заходят они в канцелярию, тот, что в очках, стро-
го спрашивает: «Где заведующий колонией Макарен-

157

ко?» Я ему говорю, что Антон Семенович только что
закончил обход спален, задержался немного в боль-
ничке с Петей Романовым, а сейчас находится на элек-
тростанции с нашим техником-строителем. Тогда дру-
гой, бородатый, на меня так и окрысился: «Ты откуда,
мальчик, всё знаешь? Правду, видно, говорят, что у вас
все знают и все командуют!»
— Ну, а что ты ему сказал?
Едва поспевая за Антоном Семеновичем, Тося то-
ропливо ответил:
— Я им сказал, что вы, когда уходите, всегда гово-
рите куда... А тот, второй, опять сердито спрашивает:
«У вас в колонии часто бьют?»
Антон Семенович замедлил шаг и нахмурился. Его
противники не раз задавали ему такого рода вопросы,
не верили его ответам и сеяли клевету.
— Ну, ну, продолжай, — сказал он Тосе.
— Я молчу, не пойму, о чем он говорит, кого это у
нас бьют? А тут Алешка Новиков, вы ж знаете, какой
он языкастый... Как услышал, о чем меня спрашивает
бородатый, так взял да и брякнул: «Конечно, лупцуют,
иной раз до крови!» Только он это сказал, оба напере-
бой и давай спрашивать: «Как часто бьют? Почему не
убегают воспитанники? Как это вы, ребята, терпите?»
А Новиков им в ответ спокойно так и говорит: «Своих
же Антон Семенович ведь не бьет, а только приезжих,
которые со всякими глупостями пристают!»
Антон Семенович нахмурился еще сильнее и, шагая
рядом с Тосей, молча ожидал конца его рассказа.
— Тогда приезжие давай о чем-то шептаться, а ког-
да я им сказал, что пойду вас позову, они стали меня
отговаривать: «Ты, мальчик, не беспокойся, мы обож-
дем, пока он сам придет...» Я их не послушал, у нас
ведь не полагается, чтобы посетители ждали, и побе-
жал за вами... Вот и всё.
Как ни был раздосадован Антон Семенович глупы-
ми расспросами посетителей, оказавшихся работниками
одной детской колонии возле Днепропетровска, он при-
нял их любезно, не укорив ни словом.
— Вы спрашиваете, на каких положениях или прин-
ципах построена организация жизни коллектива коло-
нии? Вопрос очень важный, основной в нашей воспи-
тательной работе с ребятами. Но я бы предпочел отве-

158

тить на него только после того, как вы детально озна-
комитесь с колонией. Тогда вы отнесетесь с большим
доверием к моим словам и забудете обо всяких слухах
и клевете, распространяемых о колонии ее врагами...
Гости охотно согласились с предложением Макарен-
ко и в сопровождении недавно приехавшего к нам на
каникулы рабфаковца, бывшего колониста Белухина,
отправились знакомиться с Куряжем. Только одно
условие в категорической форме поставил перед ними
Антон Семенович: не расспрашивать ребят об их жизни
до поступления в колонию.
Еще во время разговора с гостями Антон Семено-
вич, продолжая, как всегда, чутко следить за течением
колонийского дня, заметил, что сигнал на обед запаз-
дывает. Прошло уже десять минут сверх положенного
срока! В Куряже Антон Семенович с первого дня уста-
новил правило, по которому о всяком нарушении рас-
порядка жизни колонии, об опоздании любого сигнала
более чем на пять минут дежурный воспитатель обязан
был немедленно сообщать ему. А затем вопрос о каж-
дом таком нарушении подлежал обсуждению на общем
собрании колонистов или на совете командиров. По-
этому Антон Семенович был уверен, что сейчас, после
ухода гостей, к нему зайдет дежурный воспитатель.
Действительно, не прошло и минуты, как в дверь по-
стучались. В кабинет вошла воспитательница Зинаида
Петровна и доложила, что на кухне произошла ава-
рия — неожиданно лопнул котел, и пищу пришлось пе-
рекладывать в другой, поэтому обед немного запазды-
вает. В ряду других происшествий, случившихся за вре-
мя ее дежурства, Зинаида Петровна отметила опоздание
на работу без уважительной причины Мити Чевелия.
Имя Чевелия невольно воскресило в памяти Антона
Семеновича неприветливую утреннюю встречу с Хала-
будой.
Хотя время было обеденное, пойти домой Антону
Семеновичу не удалось. Сперва пришли комсомольцы
из соседнего села с просьбой помочь организовать ве-
чер самодеятельности, затем появился Семен Лукич,
только-только возвратившийся из Харькова с невесе-
лым сообщением, что Помдет опять задержал выдачу
денег. Наконец вернулись гости, закончившие обход ко-
лонии. Как и предвидел Антон Семенович, от прежнего

159

недоверия и предвзятости у них не осталось и следа.
Гости просили разрешения приехать завтра утром и
снова пробыть в колонии до вечера.
Только в пять часов Антон Семенович сумел пойти
домой пообедать, а в шесть он уже вновь выходил из
своей квартиры.
В дневное время, когда колонисты работали, Антон
Семенович занимался главным образом организацион-
ными и производственными делами, вечерние же часы
целиком отдавал ребятам. Начиная с шести, его всегда
можно было найти среди колонистов в клубе, в читаль-
ном зале, во дворе. Сегодня же, после доклада Семена
Лукича об очередной неурядице с Помдетом, нужно
было без промедлений переговорить о денежных делах
колонии с Сидором Ивановичем. Антон Семенович
опять вспомнил и утреннюю прогулку Халабуды с Чеве-
лием, и смущенный вид председателя Помдета при
встрече возле комнаты для приезжих. Антон Семенович
обратил внимание и на какое-то перешептывание Че-
велия, Новикова и других ребят на скамейке возле клу-
ба: они замолчали при его приближении, когда минут
пять — десять тому назад он направлялся к себе в каби-
нет. Всё это беспокоило его и почему-то связывалось
с мыслями о Халабуде.
Неожиданно дверь приоткрылась и в кабинет про-
сунулась голова Алексея Новикова:
— Антон Семенович, к вам можно?
— Ты хочешь мне сообщить что-нибудь очень важ-
ное, да? — шутливо спросил Антон Семенович.
— Совершенно верно, Антон Семенович, очень важ-
ное! Мы тут задумали такое дело, что Халабуда все
деньги, которые нам должен, сам на стол выложит. Вы
только устройте, чтобы он обязательно на общее соб-
рание сегодня пришел, да Митю Чевелия не очень ру-
гайте за утреннее опоздание на работу и не расспра-
шивайте, почему он опоздал. После всё вам расска-
жем...
Антон Семенович задумался. Его как педагога и
воспитателя радовало, что колонисты живут с ним од-
ной жизнью, одними интересами и заботами. Не хоте-
лось огорчать ребят отказом от участия в их «заговоре»:
по глазам и по всему поведению Новикова он видел,
что они задумали не просто шутку, а что-то серь-

160

езное. Расспрашивать о подробностях их замысла он
считал для себя невозможным, раз они сами преднаме-
ренно не хотят посвящать его в детали дела, — этим он
выразил бы им недоверие, чего во взаимоотношениях с
колонистами, особенно старшими, не допускал никогда.
Ответ мог быть только один: или отказ, или согласие.
Но взаимоотношения с Помдетом были проблемой осо-
бой важности. Вправе ли он передоверить ее решение
самим ребятам?
Новиков с нетерпением ожидал ответа, но Антон
Семенович медлил. Чтобы выгадать время, он стал уве-
рять Новикова, что ребятам лучше отказаться от своих
намерений, так как «вообще нет никаких сил и спосо-
бов воздействовать на Халабуду». Но Новиков с жаром
ответил:
— Не сомневайтесь, Антон Семенович, дело самое
наивернейшее! Пусть нас гром убьет или Николай Эду-
ардович пошлет бегонию пикировать, если оно сорвет-
ся! А за Сидора Ивановича не беспокойтесь. Никакого
насилия не будет...
Уверенность Новикова в успехе, подкрепленная та-
кой серьезной готовностью к самопожертвованию, подку-
пила Антона Семеновича. Вспомнив примеры блестящего
выполнения Калабалиным, Белухиным, Лопотецким и
другими колонистами очень ответственных поручений,
Антон Семенович согласился помочь ребятам в их
«наивернейшем деле», но предупредил, чтобы они не
допускали никакой грубости по отношению к Халабуде
и вообще не обидели бы как-нибудь старика.
Обрадованный Новиков хотел было уже помчаться
к товарищам с радостным известием, но Антон Семено-
вич, нахмурив брови, остановил его:
— Что это ты болтал сегодня перед обедом двум
приезжим, ожидавшим меня? Чтобы этого больше ни-
когда не было! Понял?
— Есть, понял! Больше не будет никогда! — весело
ответил Новиков и исчез за дверью.
Ребята придумывали разные способы заставить Си-
дора Ивановича раскошелиться, или, как они стали го-
ворить потом, «подцепить Халабуду на крючок». Но
самый многообещающий план возник у них, когда ста-
ло известно, что Сидор Иванович большой любитель
поудить рыбу. Накануне того дня, к которому относит-

161

ся рассказ, Митя Чевелий завел с Сидором Ивановичем
разговор о всякой всячине и, как бы невзначай, расска-
зал, что сейчас по утрам замечательно рыба ловится —
успевай только вытягивать. Вчера, например, в речуш-
ке Уде, протекавшей вблизи колонии, он, Митя, само-
лично подцепил краснопера по меньшей мере кило-
грамма на три! Вертевшийся тут же Петька Левша с
особо таинственным видом сообщил, что и он несколь-
ко дней тому назад выхватил удочкой из ямы, той, что
за мостом, почти полуметрового карпа!
Через полчаса Сидора Ивановича и Митю Чевелия
уже можно было видеть за деятельной подготовкой к
завтрашней ловле. Они заготовили по пяти удочек на
каждого и, по предложению Халабуды, смастерили еще
и сачок с длинной ручкой на случай, если «стервец»,
который безусловно будет пойман, попытается оборвать
или перекусить леску. Они осмотрели место ловли и
обильно разбросали приманку — куски черного хлеба.
Закончив такую тщательную подготовку, наши рыболо-
вы уселись на берегу реки и стали мечтать о возмож-
ных результатах предстоящей ловли. Чевелий, которого
интересовал вопрос, как подцепить на крючок не мифи-
ческого краснопера, а самого Халабуду, намекнул, что
ему как колонисту надо попросить разрешения отпра-
виться завтра на рыбную ловлю — он ведь может опоз-
дать на работу... И тут же добавил:
— А вдруг не отпустят, что тогда?
Размечтавшийся Халабуда, как и следовало ожи-
дать, возмутился и безапелляционно заявил:
— Ты же не с кем-нибудь, а со мной пойдешь ры-
бачить! Я-то ведь над всеми вами начальник. Если за-
хочу, так и десять колонистов возьму с собой! Понятно?
Чевелий поспешил воспользоваться этим и попросил
дать ему на всякий случай справку — «на предмет его
участия в рыбной ловле». Халабуда назвал Чевелия ду-
раком, но парень не отставал, и в конце концов Сидор
Иванович на клочке бумаги написал справку следую-
щего содержания: «Чевелий Митька находится в моем
распоряжении до необходимого срока. Сидор Халабуда».
Возвратившись в колонию, Халабуда отпустил Чеве-
лия, приказав ему на рассвете явиться в комнату для
приезжих со всем «оборудованием». Митя сразу же
помчался созывать на экстренное совещание своих дру-

162

зей. Очень скоро в укромном уголке колонии были раз-
работаны все детали завтрашней «ловли» Халабуды.
...Рано утром наши рыболовы уже сидели с удоч-
ками на берегу реки.
Прошел час, два, три... Солнце поднялось довольно
высоко, но весь улов пока составляли две небольшие
плотички. Чевелий с жаром убеждал Сидора Иванови-
ча, что «настоящая рыба» пойдет позже — ведь и он,
Митя, своего краснопера поймал позавчера что-то око-
ло десяти часов, не раньше!
Уже оттрубили сигналы на подъем, на завтрак, на
работу, а наши горе-рыболовы, ничего не замечая и не
слыша, продолжали упорно сидеть в ожидании «настоя-
щей рыбы». Неожиданно из-за кустов показался Алек-
сей Новиков и, делая вид, что не замечает Сидора Ива-
новича, начал кричать:
— Ты, Митька, чего тут сидишь? Ребята в поле ра-
ботают, а ты возле речки прохлаждаешься! А для чего
это ты пять удочек захватил? На лягушек разве? Спра-
ведливо сказано в старой поговорке, что рыбка любит
лодыря, а пашня труженика. Кто разрешил тебе отлу-
чаться из колонии?
Чевелий сделал вид, что сильно напуган, вынул
справку Халабуды и подал ее Новикову, но тот, не
читая, спрятал справку в карман и продолжал:
— Смотри, еще и документик припас! Антон Семе-
нович разберется, кто тебе его дал, и влепит хорошень-
ко вам обоим — и лодырю и покровителю лодырей! А
сейчас — марш в поле, на работу!
— Ну, чего расшумелся? — миролюбиво сказал Ха-
лабуда.
— А, Сидор Иванович! Добрый день! Вы тоже
здесь? — сказал Новиков так, будто только теперь за-
метил Халабуду. — Нехорошо, Сидор Иванович! Види-
те, что колонист порядок нарушает, бездельничает, а вы
его не гоните домой... Он и справкой от какого-то на-
чальника, которому до колонии дела нет, обзавелся.
А вы ему потакаете... Счастливой ловли, Сидор Ивано-
вич!— И Новиков скрылся в кустах.
Крайне сконфуженный всем, что наговорил Нови-
ков, Халабуда сразу же после ухода Чевелия поспешил
в колонию, забыв даже о пойманных плотичках. Встре-
ча с Антоном Семеновичем возле комнаты для при-

163

езжих, видимо, окончательно испортила ему настрое-
ние, и Сидор Иванович, по этой ли причине или по
какой другой, до самого вечера не выходил из своей
комнаты.
...Оставшееся до общего собрания время Антон Се-
менович провел в беседах с ребятами. Увидев вышед-
шего наконец из дома и усевшегося на скамейке Хала-
буду, Антон Семенович с группой ребят направился к
нему и пригласил его принять участие в общем собра-
нии колонистов. Польщенный вниманием, Халабуда
согласился прийти.
Когда в зале появился Сидор Иванович, ребята
дружно ему зааплодировали и с нетерпением стали
ожидать, как развернутся события, — большинство из
них уже знало о подготовлявшемся «моральном на-
ступлении» на руководителя Помдета. Собрание про-
ходило спокойно, и добросердечный Сидор Иванович,
растроганный и аплодисментами колонистов и тем, что
его посадили на почетное место, с улыбкой оглядывал
ребят, не предвидя никаких каверз и подвохов с их
стороны.
Дольше, чем на других вопросах, задержались толь-
ко на истории с яблоками. Когда секретарь совета ко-
мандиров Дроздюк выложил на стол «вещественные
доказательства», найденные под матрацем Бондарчука
и в сундучке Швеца, всё внимание ребят поглотили яб-
локи и они на время забыли о Халабуде. Во всяких яб-
лочных происшествиях ребята разбирались лучше да-
же, чем сам Антон Семенович. Несколько наводящих
вопросов, заданных провинившимся, сразу же привели
в ясность всё дело. Слово взял Матвей Белухин:
— Что можно сказать о Бондарчуке? Залез
в сад Гордея Юхимовича, нарвал яблок и честно
признался. А вот со Швецом дело другое! Катя, дочь
Гордея Юхимовича, увлеченная кудрями Швеца, стала
угощать своего ухажёра плодами из отцовского сада,
и он, воспользовавшись ее доверием, за ее спиной на-
брал себе, как вы видите, двадцать отборных яблочек.
Конечно, мы все не прочь залезть в сад — кто из нас
не бывал грешен! — но с этим надо бороться. И нака-
зать надо обоих. Но Швецу за такую мелкую подлость,
как обман девушки, недостойный колониста, я предла-
гаю усилить наказание: во-первых, остричь ему кудри,

164

чтобы не смущал больше дивчат, а во-вторых, запре-
тить ему раз навсегда принимать от них подарки!
Предложение Белухина — остричь кудри — привело
Швеца в полное смятение. Со слезами на глазах и с
дрожью в голосе он стал уверять общее собрание и
Антона Семеновича, что больше никогда не то что на
яблоки, но и на Катю не посмотрит!..
По выражению лица Антона Семеновича нельзя бы-
ло сказать, поддержит ли он Белухина или пощадит
Швеца. Ему хотелось, чтобы ребята сами пришли к
определенному решению. Он выступил только в конце
обсуждения.
— Вася, наш комендант, конечно,- мастер своими
кудрями девушкам головы кружить, — сказал Антон
Семенович, — но свои обязанности он исполняет хоро-
шо: везде чистота и порядок, он не корчит из себя ка-
кого-нибудь барина или приказчика, а сам, где надо,
действует и метлой, и лопатой, и граблями. Наказать
его следует, однако я предлагаю оставить только вто-
рое предложение Матвея — запретить Швецу принимать
подарки от девушек и предупредить его, что в другой
раз он будет острижен наголо. В отношении Бондарчу-
ка, по-моему, можно ограничиться запрещением на ме-
сяц ходить в деревню. Через месяц яблоки отойдут, и
у него не будет больше соблазнов.
Общее собрание согласилось с Антоном Семенови-
чем. Швец был счастлив — страшная угроза мино-
вала.
Сидор Иванович с большим интересом прослушал
обсуждение всей этой истории, но когда собрание пе-
решло к следующему вопросу и командир сводного от-
ряда Перцовский доложил об опоздании на работу Че-
велия, Халабуда почувствовал себя неловко. Антон
Семенович, как и обещал Новикову, не стал расспраши-
вать о причинах Митиного проступка, но заявил, что
проступок этот тяжелый, и предложил лишить Чевелия
на месяц права исполнять должность помощника де-
журного воспитателя, которая считалась весьма почет-
ной. Митя не стал оправдываться и принял наказание
как вполне заслуженное.
Собрание продолжалось. Поднялся Семен Лукич и
попросил слова.
— Скоро ребята начнут учиться в школе, лето на

165

исходе, а у нас очень плохо обстоит дело со столами,
стульями и другой мебелью для школы, — сказал он.
Антон Семенович спросил, какой же выход из поло-
жения предлагает Семен Лукич, и тот ответил, что надо
просить Комиссию помощи детям оплатить из причи-
тающихся нам по смете средств хотя бы расходы на
материалы — доски, гвозди, клей; тогда мастерские ко-
лонии быстро сделают сами недостающую мебель.
Все мы вопросительно поглядывали на Сидора Ива-
новича, ожидая, что он скажет. Сидор Иванович сде-
лал, однако, вид, будто слова нашего заведующего хо-
зяйством никакого отношения к нему не имеют. Тогда
ребята, считая момент самым подходящим, приступили
к осуществлению своего плана — «подцепить Халабуду
на крючок».
Встал Алексей Новиков и сказал:
— Тут в одном деле требуются ваши разъяснения,
Антон Семенович.
— А это дело к мебели для школы имеет какое-ни-
будь отношение? — спросил Антон Семенович, догады-
ваясь, что сейчас начнется атака ребят на Халабуду,
что выступления и Семена Лукича и Новикова заранее
подготовлены.
Новиков на мгновение замялся, а потом весело от-
ветил:
— Самое что ни на есть прямое!
— Ну, тогда говори...
— Митя Чевелий доказывает, что если какой-ни-
будь наш харьковский начальник приедет, то он имеет
право без вашего, Антон Семенович, ведома или без
ведома дежурного дать любое распоряжение колони-
сту и тот обязан это распоряжение выполнить! А по-
моему, тут что-то не так... Приедет, к примеру, зимой
кто-нибудь из начальников и скажет: «Бросайте, ребя-
та, учиться, у меня тут есть дельце поважнее, мне на
зайцев сходить охота, а одному скучно, давайте соби-
райтесь, ученье подождет!» Что тогда делать? А некото-
рые начальники своими действиями так и показывают,
что им до нашего ученья дела никакого нет. Прямо не
говорят, а школу, чем надо, не обеспечивают! И даже
в колонии на дисциплину внимания не обращают... Вот
сегодня Митя Чевелий получил- распоряжение... — Но-
виков не спеша полез в карман, достал справку,

166

которую утром ему предъявил Чевелий, и, помахивая
ею в воздухе, победоносно посмотрел на Сидора Ива-
новича.
Тот сидел в полном смущении, не зная, что сказать,
и отводил глаза. Антон Семенович, сообразив, что ре-
бята вынудили доверчивого Халабуду написать какую-
то компрометирующую его справку, с улыбкой погля-
дывал на Сидора Ивановича, сидевшего с ним рядом,
ожидая, как тот выйдет из этого весьма неприятного
положения. А Новиков, продолжая помахивать справ-
кой, с притворной нерешительностью спросил:
— Не знаю, зачитывать этот документик или, мо-
жет, разорвать?
— Порви его к бису! — не выдержал Халабуда и,
нагнувшись к Антону Семеновичу, прошептал: — Гово-
рили о столах, стульях, шкафах, а тут, здорово жи-
вешь, на каких-то начальников из Харькова перешли.
Скажи ребятам, что завтра дам распоряжение выдать
все деньги на оборудование для школы... С ними толь-
ко свяжись!
Сообщение Антона Семеновича о том, что Халабуда,
обдумав нашу просьбу, нашел возможным ее удовлет-
ворить и завтра уже можно будет закупать материалы
для мастерских, потонуло в восторженных криках ре-
бят. Новиков спрятал злополучную справку, так и не за-
читав ее. Сидора Ивановича не качали только потому,
что он успел скрыться за спину Антона Семеновича,
умоляя защитить его от этих «дьяволов», которые вы-
трясут из него «не только столы, стулья и шкафы, но
и душу со всеми потрохами».
Ребята расходились весело и шумно. Чевелий, окры-
ленный победой, крикнул:
— Так как же завтра, Сидор Иванович, пойдем
красноперое ловить?
— Уж ты, пустомеля первой категории, замолчал
бы лучше? — погрозил ему кулаком Халабуда. — А,
между прочим, с нами, бюрократами, иначе и нельзя! —
уже добродушно добавил Сидор Иванович и вместе с
Макаренко направился к нему в кабинет.
Усевшись поудобнее в кресле, Сидор Иванович за-
курил трубку и не спеша, с удовольствием предался
размышлениям вслух. Он говорил о достижениях коло-

167

нии и при этом высказал особые симпатии Антону Се-
меновичу:
— Как это ты сумел ребят преобразовать? Еще недав-
но Куряж по кирпичику растаскивали, а сейчас в коло-
нии только и разговору, что надо строить, — то строить
и это строить. Вот в Подворском сельсовете — трое твоих
колонистов и агроном. Как послушаешь, как это Горгуль
и другие авторитетно докладывают в сельсовете об уси-
лении борьбы с кулачеством и бандитизмом, так и не
поверишь, что еще год-два тому назад были беспризор-
ными. На что уж твой Тоська Соловьев скромный маль-
чик, а и тот сегодня пристал ко мне — не отвяжешься,—
чтобы отдал я для библиотеки книги, которые у нас в
Помдете в кладовой лежат. И скажи ты на милость,
как он узнал про эти книги, когда мне самому про них
ничего не известно! Вот только не пойму я одного: от-
чего это ты не ладишь с нашими инспекторами? Ведь
они ж институты кончали! Уступил бы им в чем-нибудь,
а? Тогда общими силами двинули бы эту самую педа-
гогику. А то ведь сам знаешь, как плохо у нас с этим
делом.
Антон Семенович насторожился, едва только Хала-
буда заговорил об «уступках инспекторам». Это была
для него не новая тема. Но он никогда не допускал
и мысли о возможности каких бы то ни было уступок в
принципиальных вопросах. Отчеканивая каждое слово,
он сказал Халабуде:
— А что, ежели я, Сидор Иванович, посоветую тебе
уступить в чем-нибудь меньшевикам и эсерам, чтобы
вместе с ними «общими силами» строить Советское го-
сударство?
— Ну, ты скажешь такое... То партийное дело, а
это...
— А это что? Не партийное дело? А чье же? Мо-
жет быть, инспекторов наробраза? Нет, Сидор Ивано-
вич, воспитание молодежи — партийное дело, и ты как
коммунист должен это понять. Ты только подумай, куда
тянут меня все ваши петровы, брегели, духовы,
Козловы, шарины и другие. «Боже сохрани как-нибудь
влиять на ребят — их сознание должно развиваться са-
мостоятельно!», «Нельзя учить ребят ненавидеть врагов,
так как все люди — братья!», «Нельзя наказывать ре-
бят за плохие поступки, так как это их ожесточит!»

168

И так далее и тому подобное... Вспомни, что совсем
недавно проповедовала Брегель: колонии нужно за-
крыть, а беспризорных, видишь ли, отдать на воспита-
ние кулакам! А твой Духов и десяток его родственни-
ков, наводнивших аппарат наробраза? Вспомни, сколь-
ко раз их вычищали из вашего аппарата. Почему же
вы их снова восстанавливаете на прежнем месте?
А ваш Петров, профессор, «крупнейший авторитет в во-
просах воспитания», так воспитал своего сына, что вы-
нужден был для исправления отдать его в колонию.
Хороша и Козлова (Зоя)! Спроси наших новых колони-
стов, как она обучала их следить за мной и потом до-
носить ей. Конечно, и среди ваших инспекторов есть
люди, понимающие и ценящие успехи и опыт колонии,
но, к сожалению, они еще в меньшинстве и часто не ре-
шаются прямо выступить против наших врагов, — доба-
вил Антон Семенович.
Насколько Макаренко был прав, можно судить
по одному тому, что враги, о которых он говорил Ха-
лабуде, были впоследствии разоблачены на Украине
как пособники кулаков, троцкисты, буржуазные наци-
оналисты. Нужно вспомнить здесь и то, как суро-
во были осуждены нашей партией извращения педо-
логов.
— Ты, Сидор Иванович, не думай, что нас никто не
поддерживает! — продолжал Макаренко. — Я тебе, на-
зову тех, кто на нашей стороне. Это прежде всего ра-
ботники детколоний, разуверившиеся в «помощи» пет-
ровых, брегелей и шариных. Это рабочие-коммунисты
с харьковских заводов, частенько заглядывающие к
нам, чтобы собственными глазами посмотреть на нашу
жизнь. Это бедняцко-середняцкое селянство, которое с
нашей помощью объединяется в артели. Я не говорю
уже о селянской молодежи — она вся на нашей сторо-
не. А сколько детей из кулацких семейств, познакомив-
шись с колонией, ушли от родителей! А вузовская
молодежь! Ты думаешь, она не видит разницы между
пустыми словами профессора Петрова и живой творче-
ской работой всего нашего коллектива? Знаешь, что
мне напоминают писаки, составители всяких инструк-
ций и проектов, окопавшиеся в наробразе? Пузырьки
на воде во время дождя: надуваются, лопаются и исче-
зают без следа.

169

Халабуда не рискнул вступить в спор с Антоном
Семеновичем и только с огорчением проговорил:
— Тебя всё равно не переспоришь, а между прочим
время идти спать...
Шум в колонии стал стихать, но в кабинете Антона
Семеновича еще долго раздавались голоса. Пришли на-
ши актеры — они собрались на репетицию «Леса»
Островского. Роль Несчастливцева исполнял Антон
Семенович. До двенадцати часов был слышен его го-
лос— то актера, то режиссера спектакля. Часто доста-
валось от него воспитательнице Любови Петровне,
игравшей роль помещицы Гурмыжской.
— Да смотрите вы ласковей на своего жениха Бу-
ланова!— умолял ее Антон Семенович. — Забудьте вы,
что это Гриша, неудачный охотник, разбивший сегодня
стрелой из лука стекло в вашей комнате. Он больше
этого делать не будет. Правда, Гриша?
Очень удрученное Гришино «да» показывало, что он
весьма опасается последствий своей неудачной охоты,
тем более что «невеста» уже дважды подала ему реп-
лику совсем не по пьесе:
— Где хочешь возьми, а чтобы завтра стекло было
вставлено!..
Только в начале первого возвратился Антон Семе-
нович домой. Татьяна Михайловна спала, но на столе
он увидел тщательно укутанный чайник и ужин, при-
крытый белой салфеткой, приготовленный заботливой
рукой матери.
В борьбе с противниками
В 1927 году Антон Семенович разработал проект
создания Управления детколониями Харьковской области
(тогда еще губернии), которое должно было взяться за
широкое внедрение в жизнь опыта колонии имени
М. Горького.
Со своим проектом Антон Семенович ознакомил Га-
лину Стахиевну Салько — председателя Комиссии по
делам несовершеннолетних. Она горячо поддержала
Макаренко и приняла деятельное участие в осуществле-
нии его замысла.
Отдел народного образования Харьковского губис-

170

полкома, конечно, высказался против предложений Ан-
тона Семеновича.
Однако проект был одобрен одним из заместителей
председателя губисполкома, хорошо знавшим старый и
новый Куряж. Но заведовать Управлением детколони-
ями Антон Семенович отказался, и по его совету во
главе этого нового учреждения. была поставлена по
совместительству Галина Стахиевна Салько. Макаренко
стал ее заместителем, заведование производственной
частью управления поручено было мне.
Работники наробраза не могли примириться со сво-
им поражением. Они продолжали борьбу, и по их на-
стоянию управление не получило никаких администра-
тивных прав и, в частности, права сменять персонал
детских учреждений.
Вся наша работа протекала главным образом на ме-
стах и начиналась с подробного изучения жизни той или
иной колонии.
На общих собраниях ребята расспрашивали Антона
Семеновича о жизни в колонии имени М. Горького, и
часто их вопросы убеждали нас в том, что кто-то (мы
хорошо знали — кто!) ведет сознательно клеветническую
агитацию против Макаренко.
— Правда ли, что у вас, если не слушаешься, то
бьют?
— Есть ли у вас карцер?
— Часто ли оставляют только на хлебе и воде?
А на собраниях педагогов и воспитателей Антона
Семеновича всюду спрашивали об одном и том же:
какие меры воздействия применяет он к провинившим-
ся ребятам? Чувствовалось, что вопрос о борьбе с ху-
лиганством — больное место всех колоний и никто не
знает, как по-настоящему подойти к разрешению этой
проблемы.
Не все педагоги относились с доверием к Антону
Семеновичу, когда он говорил, что в колонии имени
М. Горького никакого карцера нет, ребят не бьют и не
наказывают лишением пищи. Один из таких скептиков
по приглашению Макаренко прожил у нас три дня,
тщательно осмотрел все уголки Куряжа и всё же перед
отъездом спросил:
— Где у вас карцер? Я его искал, искал, но так и
не нашел.

171

Антон Семенович покачал головой, невесело улыб-
нулся и высказал опасение, не напрасно ли вообще этот
«педагог» приезжал к нам.
Слухи о предстоящем разгоне педагогического пер-
сонала всегда предшествовали нашему приезду в ту или
иную колонию. Бывших классных дам, педелей, учите-
лей-неудачников было среди воспитателей в то время
немало, они-то и распространяли эти слухи. Кажется, в
Волчанске такой «воспитатель» неопределенного возра-
ста, в засаленном долгополом пиджаке, напоминавшем
халат Плюшкина, сложив руки на животике, скучным
голосом спросил Антона Семеновича:
— Правда ли, что, приняв Куряжскую колонию, вы
уволили всех воспитателей? Неужели не нашлось ни од-
ного достойного работать под вашим руководством?
— Да, я действительно уволил всех, — сказал Ан-
тон Семенович. — Возможно, среди них и были достой-
ные, но, находясь в Куряже, они дошли до такой сте-
пени разложения, что сами нуждались в воспитателе.
Но почему это вас так беспокоит?
— Имея жену и наследников, интересуюсь, что ждет
меня в будущем, дабы заблаговременно принять необ-
ходимые меры к подысканию крова, — витиевато отве-
тил этот субъект.
Подобные этому воспитателю типы встречались по-
чти в каждом детском учреждении, они пугали ребят
мнимыми ужасами жизни в колонии имени М. Горь-
кого и сеяли среди педагогов сомнения в плодотвор-
ности идей А. С. Макаренко.
Попадались и такие педагоги, которые полагали, что
введение одних только внешних организационных форм,
заимствованных из опыта нашей колонии, уже само по
себе сразу поднимает дисциплину среди ребят. А так
как их надежды рушились, они начинали взывать к по-
мощи Антона Семеновича, прося его скорее приехать и
навести порядок. Антон Семенович рассказывал анек-
дотический факт. Один из таких руководителей всякий
раз, когда ему не удавалось справиться с провинив-
шимся колонистом, в качестве последней, самой страш-
ной угрозы обещал ему:
— Ну вот, приедет Антон Семенович, наведет на те-
бя специальный аппарат, и через пять минут станешь
ты тихий, как овечка, на всю жизнь!

172

Но во многих колониях — Лозовской, Валковской,
Дергачевской— заведующие и воспитатели с радостью
изучали и с успехом проводили в жизнь макаренков-
скую педагогическую систему.
Серьезную идейную борьбу большого принципиально-
го значения пришлось вести Антону Семеновичу с за-
ведующим одной из детколоний Васелюком.
Эта колония (Степная) обладала примерно 1000 гек-
таров пахотной земли. Хозяйство в ней было постав-
лено неплохо, она располагала большими запасами
зерна и других сельскохозяйственных продуктов, а среди
колонистов Васелюк поддерживал довольно строгую
дисциплину.
Для нас было ясно, что обработать такую большую
посевную площадь силами одних колонистов нельзя. По
доходившим до Харькова сведениям, многие ребята в
Степной колонии находились на положении батраков,
а значительная часть земли регулярно сдавалась в
аренду приезжим крестьянам за плату натурой из бу-
дущего урожая. Всё это требовало проверки.
Еще до организации Управления детколониями Ва-
селюк, выступая на совещаниях в наробразе, похвалял-
ся своими богатствами, своей материальной помощью
государству, но о воспитании и учебе колонистов умал-
чивал.
— У наробразовских мудрецов вскружилась голова
от тех тысяч пудов хлеба, которые собирает Васелюк,—
сказал однажды Антон Семенович, когда мы возвраща-
лись из наробраза. — Но они не видят, что за этими
пудами хлеба прячется кулак со своими кулацкими ме-
тодами обогащения. А с воспитанием ребят в Степной
колонии дело обстоит неблагополучно. В этом надо ра-
зобраться и вывести Васелюка на чистую воду.
И вот как-то ранним утром мы выехали втроем —
Галина Стахиевна, Антон Семенович и я — «в гости» к
Васелюку.
Вечером в десяти километрах от Степной колонии
наш автомобиль закапризничал, и нам пришлось оста-
новиться. Кругом была глухая степь без признаков
жилья, только откуда-то издалека доносился в тишине
неясный шум. Быстро надвинулась темная осенняя
ночь, а шофер еще не успел устранить неполадки в мо-
торе. Вдвоем с Антоном Семеновичем мы отправились

173

на поиски ночлега, а Галина Стахиевна осталась под-
жидать нас в машине.
Мы шли туда, откуда слышался шум, и скоро на
склоне глубокой балки увидели приветливо мигающие
огоньки. Перед нами раскинулся хутор с несколькими
домами, хозяйственными постройками и обширным дво-
ром, на котором в беспорядке сгрудились десятки те-
лег; у кормушек стояли привязанные лошади и волы.
Всюду горели костры, и вокруг них сидели крестьяне,
приехавшие, как видно, издалека. Всё это напоминало
большой табор. Далеко разносились громкие голоса
спорящих, окрики конюхов и погонщиков волов, ржание
лошадей и рев скота...
Мы спустились к ближайшему дому, надеясь дого-
вориться с хозяином о ночлеге. Вошли — и, удивлен-
ные, остановились у входа. За большим некрашеным
дощатым столом при свете двух коптящих ламп ужи-
нали человек двадцать грязных, оборванных ребят в
возрасте десяти—пятнадцати лет. Они черпали какую-то
похлебку из расставленных на столе мисок; двое пар-
ней повзрослее и лучше одетых непрерывной бранью и
угрозами поддерживали за столом порядок. Нам не-
трудно было сразу понять, что мы находимся среди бес-
призорных. Но как они попали сюда? И кто эти двое
надсмотрщиков? Это было неясно.
Заметив нас, ребята притихли. Сделав вид, что мы
случайные проезжие и зашли узнать дорогу, Антон Се-
менович непринужденно заговорил с ребятами. Их недо-
верчивое отношение к незнакомцам стало рассеиваться.
И вскоре, несмотря на окрики надсмотрщиков: «по-
меньше болтайте», они заговорили с нами откровенно.
...Направленные ранней весной в Степную колонию,
ребята были размещены на этом хуторе; им обещали, что
если они хорошо поработают, то осенью их переведут в
главную усадьбу колонии, где они будут учиться в шко-
ле; однако недавно сюда приезжал заведующий и сказал,
что он с кем-то заключил договор на откорм быков, те-
перь ребята должны будут ухаживать за быками всю
зиму и только через год попадут в главную усадьбу;
надсмотрщики — это старшие колонисты, отбывающие
двухнедельное дежурство на хуторе. Ребята рассказали
также, что сейчас сюда съезжаются для копки и возки
сахарной свеклы крестьяне из дальних деревень.

174

Антон Семенович спросил, что они знают о колонии
имени М. Горького. Ребята дружно ответили: «Там ко-
лонистов бьют, и сам заведующий — бывший царский
офицер, и воспитатели — тоже, и старшие колонисты —
тоже...» Всё это, по словам ребят, стало им известно от
Васьки по кличке Перебийнис, убежавшего из колонии
имени М. Горького. Сейчас он находится в Степной, на
главной усадьбе...
Васька Перебийнис был одним из тех немногих
«воспитанников» старого Куряжа, которые не сжились
с коллективом горьковцев. За систематическое спаива-
ние малышей водкой Макаренко отчислил его в свое
время из колонии. Попав к Васелюку, он или по злобе,
или по наущению распространял о нас гнусную ложь.
Когда мы вышли из этого дома, огни хутора не по-
казались нам, как прежде, приветливыми. Всё вокруг
вызывало только чувство горечи и обиды. Рассказ Ан-
тона Семеновича о виденном и слышанном так возму-
тил Галину Стахиевну, что она наотрез отказалась пе-
ребираться на хутор.
Кое-как скоротали мы ночь в степи, а к девяти ча-
сам утра добрались до Васелюка.
Он уже знал об организации Управления детколо-
ниями Харьковской губернии и встретил нас весьма
любезно. Беседу вела Галина Стахиевна и отчасти я.
Антон Семенович упорно молчал. Только когда Васе-
люк заявил, что его система воспитания, в сущности
говоря, очень близка к системе воспитания в колонии
имени М. Горького, но имеет то преимущество, что при-
водит к «большему экономическому эффекту», Антон
Семенович бросил язвительную реплику:
— О нет! Нам еще многому надо учиться у Степ-
ной колонии и, конечно, прежде всего методам накап-
ливания материальных благ...
Осматривая школу, мы увидели, что в ней занима-
ются всего тридцать—сорок колонистов; Галина Ста-
хиевна сухо спросила:
— Где же остальные ребята?
Васелюк поспешно ответил, что еще не окончены
полевые работы и поэтому многие ребята живут в хорошо
устроенных хуторах, где они полдня занимаются сельско-
хозяйственным трудом, а полдня учатся в организован-
ных на месте школах. Мы невольно переглянулись. Антон

175

Семенович продолжал молчать, но по напряженному вы-
ражению его глаз мы понимали, что гроза надвигается.
Галина Стахиевна попросила после конца уроков
собрать колонистов в клубе.
Когда мы заняли места в президиуме, Антон Семено-
вич обвел глазами зал, увидел Ваську Перебийниса,
притаившегося в самом дальнем углу, и подозвал его.
Через минуту, поставив перетрусившего Ваську пе-
ред столом президиума, он приказал ему без лишних
слов ответить на вопрос, кто научил его клеветать на
колонию имени М. Горького. Окончательно растеряв-
шийся Васька залепетал, что он ничего не знает и ни-
чего плохого о Куряже не говорил.
Антон Семенович отослал его на место, а сам начал
рассказывать ребятам обо всем, что мы видели и слы-
шали на хуторе. Он гневно говорил о том, что в Степ-
ной колонии ребята разделены на сынков и пасынков:
меньшую часть составляют они — сынки, сидящие сей-
час здесь, в клубе, и живущие в лучших условиях, а
большую — остальные колонисты, пасынки, разбросан-
ные по хуторам. Они, сынки, воспитываются в кулац-
ком духе, чтобы стать надсмотрщиками над своими то-
варищами, которые находятся на положении батраков.
Колония создает свои запасы хлеба за счет эксплуата-
ции пасынков и приезжих крестьян. Неужели ребята
сами этого не понимают?!
Васелюк пытался было прервать речь Макаренко,
предлагая обсудить все эти «непринципиальные» вопро-
сы на педагогическом совещании, но Антон Семенович,
всем корпусом повернувшись к нему, резко сказал:
— Нет! Это вопросы сугубо принципиальные, и их
надо обсудить прежде всего здесь. Ребята должны
знать, что они идут назад — к кулацкому хозяйству, а
не вперед — к коммунизму!
Васелюк притих, Антон Семенович продолжал. Он
заговорил теперь о колонии имени М. Горького. Мне
много раз доводилось слушать рассказы Антона Семе-
новича о жизни и воспитании горьковцев, но такого яр-
кого, сильного, глубоко впечатляющего рассказа я ни-
когда не слышал ни раньше, ни позже.
Враждебность колонистов давно уже как рукой сня-
ло. Они слушали Макаренко затаив дыхание, боясь про-
пустить хотя бы одно его слово.

176

— Верите ли вы мне, что всё рассказанное мною
о колонии имени Максима Горького — правда? —
спросил в заключение Антон Семенович.
— Верим! — раздались дружные возгласы ребят.
Отказавшись от приглашения Васелюка «по-товари-
щески отужинать», мы, несмотря на приближение ночи,
выехали обратно в Харьков: уж очень не хотелось оста-
ваться с ним под одной крышей.
Однако серьезно оздоровить Степную колонию нам
не удалось — в губнаробразе и даже в Наркомпросе
Украины было еще много неразоблаченных защитников
Васелюка и его «системы воспитания». Но идейная
борьба с Васелюком продолжалась. Антон Семенович,
где и когда только мог, беспощадно вскрывал кулацкий
характер васелюковского «рентабельного» хозяйства.
Работая в Управлении детскими домами и колония-
ми Харьковской губернии, Антон Семенович оставался
заведующим в Куряже. Он категорически отказался
уйти из колонии — она была его детищем, его гордо-
стью, его домом.
В начале 1928 года опасно заболела Г. С. Салько.
Руководство управлением легло на плечи Антона Се-
меновича. Атмосфера недоброжелательства со стороны
аппарата губнаробраза сгущалась вокруг него, придир-
ки и дерганье становились всё нестерпимее, и в конце
концов Антон Семенович вынужден был отказаться от
этой работы. Вместе с Антоном Семеновичем ушел из
управления и я. Оно просуществовало еще очень не-
долго и, к нескрываемой радости работников наробра-
за, было ликвидировано.
Многие педагоги и воспитатели часто просили Ма-
каренко дать им в письменном виде инструкцию, обоб-
щающую опыт педагогической работы в колонии
имени М. Горького. Эти просьбы были особенно настой-
чивы, когда Антон Семенович работал в Управлении дет-
колониями. Он обычно отвечал, что такую инструкцию
написать очень трудно. «Знаете что, — говорил он, —
приезжайте лучше к нам в Куряж, чтобы непосредст-
венно ознакомиться с жизнью горьковского коллектива».
Когда мы, ближайшие его помощники, со своей сторо-
ны спрашивали, почему он в самом деле не напишет

177

столь необходимой инструкции, Антон Семенович при-
знавался, что не знает, в какой форме можно было бы
это сделать. Изложить обобщающий материал в виде
сухого документа — значит наверняка причинить делу
вред, это приведет только к формальному выполнению
требований системы. Нужно создать такую инструкцию,
которая была бы не перечнем правил, а изображением,
картиной воспитательно-педагогического процесса в
действии. Именно тогда он окончательно уверился в
том, что раскрыть опыт работы колонии имени М. Горь-
кого можно наиболее полно только на страницах худо-
жественного произведения, только в живой, образной
форме можно показать весь сложный процесс воспита-
ния ребят разного типа и характера.
Но первоначальный, еще смутный замысел такого
произведения возник у Антона Семеновича значительно
раньше. Еще в 1927 году у него уже были начерно на-
писаны некоторые главы будущей книги. Когда мы
праздновали годовщину нашего переезда из Полтавы в
Куряж, вечером на товарищеском ужине Антон Семе-
нович вдруг признался, что он «литературно оформляет
различные эпизоды из жизни колонии», но тут же ска-
зал, что еще не представляет себе, какова будет окон-
чательная форма его литературных набросков. Ознако-
мить нас с написанными страницами он не захотел из
опасения, что «действительные лица, узнав себя в лите-
ратурных героях, перестанут быть по-обычному просты-
ми и искренними». Это было в мае 1927 года.
Противники Антона Семеновича кричали на всех пе-
рекрестках, что его уход из Управления детколония-
ми — несомненное доказательство «поражения макарен-
ковской системы воспитания». Нападки на Антона Се-
меновича и на всё, что им было сделано, начали изо
дня в день усиливаться. Участились посещения Куряжа
различными комиссиями и инспекторами. Они стреми-
лись собрать «неопровержимый» материал для обвине-
ния Антона Семеновича в том, что его система яв-
ляется... несоветской.
Особенно запомнилось мне обследование колонии
комиссией, которую возглавляла Брегель—ответствен-
ный работник Наркомпроса Украины. На собрании ко-

178

лонистов, созванном по ее требованию, присутствовали
Антон Семенович и я, а остальные служащие, педагоги
и воспитатели на эту «особо важную» беседу с ребя-
тами допущены не были. Открывая собрание, Брегель
заявила, что комиссия приехала изучить наши нужды,
с тем чтобы «поднять колонию на еще более высокую
ступень». Однако за этой хорошей декларацией скры-
валась совсем другая цель, которая нет-нет да и обна-
руживалась в словах Брегель, когда она, как бы между
прочим, обращалась к колонистам с просьбой сообщить,
не обидел ли кого-нибудь из них Антон Семенович, не
оставляют ли колонистов без еды в наказание за про-
ступки, не бьют ли ребят заведующий, воспитатели,
старшие колонисты. Словом, мы услышали старую пес-
ню! При этом председательница комиссии настойчиво
убеждала ребят, что они не должны бояться говорить
правду, что за это они наказаны не будут. Она вела
беседу вкрадчивым, елейным тоном, в таком же духе
разговаривали с ребятами и другие члены комиссии.
Но колонисты не скрывали своей любви к Антону
Семеновичу, и это бесило Брегель.
Правда, кто-то из старых куряжан вдруг заявил, что
его сильно «штовхнув» (толкнул) один воспитатель, но
сразу же выяснилось, что он имел в виду давно уво-
ленного «педагога» из прежней Куряжской колонии. Бе-
седа продолжалась уже более двух часов, а обследо-
ватели всё еще не смогли получить столь желанных для
них сведений.
Антон Семенович пока не проронил ни слова, но вот
он не выдержал, встал и обратился к ребятам не с прось-
бой, а с требованием ничего не таить про себя, честно
рассказать комиссии все обиды на него и на любого из
воспитателей и служащих колонии. При этом он назвал
фамилии нескольких колонистов, которые были им на-
казаны в последние дни. Брегель немедленно вызвала
их, но они в один голос дружно заявили, что Антон Се-
менович наказал их за дело, так какая же может быть
у них обида на него! Стоит заметить, что всё это были
не старые горьковцы, а бывшие куряжане. Наконец по-
сле долгих всё новых и новых взываний председатель-
ницы поднялся уже знакомый нам старший колонист
Дмитрий Чевелий и громко сказал, что он очень оби-
жен на Антона Семеновича и воспитателя Чапляна (Бу-

179

цай). Члены комиссии сразу оживились — зашелестели
бумаги, заскрипели перья.
Когда Чевелий выходил к столу президиума, ребята
провожали его суровыми взглядами, но как только он
начал свой рассказ, они поняли, что Митя просто ре-
шил разыграть комиссию. Ребячьи лица засветились
улыбками, из зала понеслись насмешливые реплики в
адрес председательницы.
По словам Мити, на прошлой неделе он как-то за-
шел в неурочное время на кухню и попросил старшую
кухарку дать ему обед — он, мол, опоздал пообедать
в столовой. Кушать на кухне колонистам не разреша-
лось, но старшая кухарка, поворчав, всё же дала Мите
тарелку борща. Едва он успел черпнуть ложкой, как
в кухню зашел дежуривший в этот день Чаплян.
«Ты что здесь делаешь? — спросил воспитатель,
увидев Чевелия. — Ведь ты только полчаса тому назад
пообедал в столовой, и, по твоей просьбе, тебе еще да-
прибавку!..»
Кухарка, услышав эти слова, схватила деревянный
половник и с криком: «А, так ты мне брехать!» — уда-
рила им Чевелия. Половник треснул. Борщ кухарка вы-
лила в ведро, а Митю выгнала вон из кухни.
Выслушав этот рассказ, председательница комиссии
с досадой спросила:
— И это всё? В чем же состоит твоя обида на вос-
питателя Чапляна?
— А как же! — не задумываясь ответил Чевелий. —
Борщ-то ведь пропал! Не зайди воспитатель на кухню,
я бы еще раз пообедал!
— А на Антона Семеновича за что ты в претен-
зии? — уже со злостью спросила Брегель.
— Да ведь Антон Семенович объявил выговор ку-
харке, и мне теперь не то что в кухню зайти, а и мимо
пройти нельзя. Кухарка кочергой побить грозится!
Ей-богу! — сказал он, притворяясь сильно взволнован-
ным.
Чевелий возвращался на свое место, пожимая пле-
чами, с видом человека, удивленного, как это его оби-
ды, о которых он так подробно и ясно рассказал, оста-
лись непонятыми... А ребята веселились от души, глядя
на него.
Разгневанная комиссия под нескрываемые насмешки

180

колонистов уехала восвояси, так и не собрав данных,
которые могли бы «поднять колонию на еще более вы-
сокую ступень».
Хотя никаких отрицательных материалов ни одна
из подобных комиссий представить не смогла, всё же
духовы, брегели, петровы и прочие сумели провести
через Наркомпрос Украины решение, по которому си-
стема воспитательно-педагогического процесса, разрабо-
танная Антоном Семеновичем Макаренко, была при-
знана несоветской. Трудно и горько сейчас вспоминать
об этом. То, что казалось невероятным, стало совершив-
шимся фактом. В июне 1928 года Антон Семенович выну-
жден был подать заявление об уходе. Меня и еще несколь-
ких «старых горьковцев» Антон Семенович об этом пре-
дупредил, но просил никому не рассказывать о том, что
произошло, чтобы раньше времени не огорчать ребят и во-
обще не нарушать спокойной трудовой жизни колонии.
Надо ли говорить, какую душевную боль он испы-
тывал в те дни, какая тяжесть лежала у него на серд-
це... Но он продолжал работать с неослабевающей
энергией. Его больше всего угнетало, что в коллективе,
который ему предстояло покинуть, оставалось еще не-
мало ребят, нуждавшихся в серьезной и повседневной
воспитательной «обработке». Среди таких неустойчивых
колонистов были не только подростки, но и уже взрос-
леющие юноши. Антон Семенович высказал мысль, что
взрослых ребят, пожалуй, лучше будет еще до его ухо-
да направить на производство. Если они останутся в
колонии, то без твердого руководства быстро разбол-
таются и начнут разлагающе влиять на других ре-
бят, — рабочая среда, большой мощный коллектив за-
вода скорее удержат их от неправильного шага.
Антон Семенович составил список таких колонистов
и немедленно начал подыскивать для них работу. Но
нужно было сделать не только это—ребят следовало
где-то поселить и на первых порах помочь им в быто-
вом устройстве. Они уходили в жизнь из колонии, ко-
торая стала для них отчим домом, и она должна была
о них позаботиться. Антон Семенович принял эту за-
боту на себя, и еще до того, как он навсегда покинул
колонию, ребята-выпускники были обеспечены и рабо-
той и благоустроенным жильем.

181

Горький у горьковцев
Ё те же дни, омраченные тягостными раздумьями б
предстоящем уходе Антона Семеновича, в жизни ко-
лонии произошло событие, быть может, самое радост-
ное за все годы ее существования, и это на время за-
глушило наши тяжелые переживания.
В начале 1928 года возвратился из Италии Алексей
Максимович Горький. Мы не сомневались, что на при-
глашение посетить колонию он ответит согласием. На
общем собрании Антон Семенович предложил немед-
ленно начать подготовку к будущей встрече дорогого
гостя. Собрание шумно одобрило идею Антона Семе-
новича преподнести Горькому в подарок книгу о жиз-
ни колонистов, написанную самими ребятами. Решено
было поместить в ней биографии всех горьковцев.
С этого момента наш коллектив зажил одной
мыслью, одной целью: достойно встретить своего вели-
кого друга и шефа. Теперь всё оценивалось с предпола-
гаемой точки зрения Алексея Максимовича: одобрит
он или не одобрит, заинтересуется или не заинтересует-
ся, приятно ему будет или безразлично?..
Когда из-за холодной погоды на несколько дней за-
держались всходы кормовой свеклы, со всех сторон по-
сыпались всевозможные предложения, как ускорить
прорастание семян; кто-то даже потребовал развести
на посевах костры! Ребята приходили в ужас от одной
только мысли, что Алексей Максимович, осматривая
наши поля, увидит и этот участок! О появлении запо-
здавших, но дружных всходов огородники докладывали
на совете командиров, как об очень важном событии.
Ребята очистили от мусора большую площадку и
разбили на ней прекрасную клумбу. Наши цветоводы
выложили из цветов замысловатый вензель «М. Г.» В
клубе и на стенах главного здания появились тщатель-
но выписанные колонистами цитаты из произведений
Алексея Максимовича и многочисленные лозунги.
Даже малыши и те полны были забот. Наловив вся-
ких зверюшек — ежа, мышей, кроликов — и где-то раз-
добыв птиц — кобчика, горлицу, удода, — ребята лю-
бовно ухаживали за ними, задумав подарить Алексею
Максимовичу весь этот зоологический сад.
В середине июня 1928 года в Москву к Горькому

182

выехала наша делегация. Ее сообщение, что Алексей
Максимович согласился погостить у нас несколько
дней, взбудоражило всех и вся. На экстренно созванный
совет командиров сбежалось столько колонистов, что
заседание пришлось перенести в наш клуб.
Проект украшения Куряжа, предложение пошить
новую летнюю одежду для колонистов и купить новую
столовую посуду споров не вызывали. Затруднения нача-
лись, когда перешли к разговору о том, как будет жить
в колонии Алексей Максимович. Какую мебель поста-
вить в отведенных ему комнатах? Нужно ли зеркало
и какое — во весь рост или меньше? Как быть с кро-
ватью— поместится ли Алексей Максимович на обыч-
ной кровати или необходимо сделать специальную, ему
по росту? Чем кормить Алексея Максимовича? Не нуж-
но ли обучить нашу кухарку приготовлению-каких-ни-
будь особенных блюд? Командир отряда сапожников
предложил обсудить вопрос о сапогах для Алексея
Максимовича на случай дождя...
Было решено, что наша столярная мастерская сама
изготовит всю недостающую мебель и прежде всего
письменный стол и рабочее кресло. А кровать наметили
купить новую «с примеркой» на самого высокого коло-
ниста, каким у нас считался Калабалин. Вопрос о зер-
кале вызвал споры, но в конце концов все пришли к еди-
нодушному заключению, что зеркало во весь рост
необходимо только артистке, а Алексею Максимовичу
оно, пожалуй, не потребуется, поэтому совет решил по-
весить в спальне небольшое круглое зеркало и на туа-
летный столик поставить складной трельяж.
Дольше всего обсуждался вопрос о питании. Ребята
предложили готовить для Алексея Максимовича те блю-
да, какие они сами больше всего любили: гречневую
кашу с салом на завтрак, украинский борщ и отварную
свинину на обед, жареный картофель и компот на ужин.
Наша старшая кухарка и воспитательницы выступили
с шумным протестом против такого меню, и ребятам
пришлось согласиться, что, пожалуй, и в самом деле
надо запланировать пищу полегче. Была избрана ко-
миссия, которой поручили тщательно продумать этот
вопрос.
Предложение командира отряда наших сапожников
единогласно одобрили, но изготовление сапог отложили,

183

так как было неясно, какого размера обувь носит Алек-
сей Максимович и как быть с примеркой — тут уж Ка-
лабалин не годился...
Теперь каждый день можно было наблюдать, как во
всех уголках Куряжа ребята что-то мыли, чинили, ре-
монтировали, красили, белили, очищали от пыли. И к
тому времени, когда была получена телеграмма, что
Алексей Максимович 8 июля приезжает в Харьков, всё
уже было приведено в полный порядок.
Когда кончился парад колонистов, во время кото-
рого над территорией старого монастыря то и дело раз-
носились торжествующие крики «ура» и радостные
возгласы ребят, Антон Семенович предложил Алексею
Максимовичу отдохнуть после дороги.
Спутник Горького, фамилию которого я уже забыл,
человек, по-видимому, весьма общительный, остался во
дворе с ребятами и тотчас же был атакован взволно-
ванной колонисткой Тасей — членом комиссии по при-
ему Алексея Максимовича. Она решила сразу прояс-
нить все сложные вопросы гостеприимства.
— Скажите, пожалуйста, какие блюда больше всего
любит Алексей 'Максимович? Рано ли ложится спать? Не
нужно ли положить на кровать Алексею Максимовичу
перину? А подушек, как вы думаете, трех достаточно?
Узнав, что трех подушек, пожалуй, многовато, но
что Алексей Максимович любит после ужина пить чай
с лимоном и что вообще доктора рекомендует ему есть
лимонов как можно больше, Тася пришла в полное
смятение: она знала, что, кроме клубники и черешни, в
колонии нет сейчас никаких ягод или фруктов. Она
стремглав помчалась к Елизавете Федоровне, которая
по ее виду решила, что случилось какое-то непоправи-
мое несчастье.
— Ох, что мы будем делать? Алексея Максимовича
нужно кормить только лимонами! А у нас их нет ни
одного!.. — с плачем, скороговоркой доложила Тася.
Елизавета Федоровна успокоила ее, как могла, убе-
див, что она преувеличивает потребность Алексея Мак-
симовича в лимонах, но беспокойство охватило уже и
ее: «В самом деле, надо же что-то предпринять!» А тем
временем кабинет Антона Семеновича, где всё это про-

184

исходило, наполнился ребятами, прослышавшими о не-
ожиданном затруднении.
— Что будем делать? — обратилась к ним Елиза-
вета Федоровна.— Кто возьмется поехать в Харьков
и добыть лимоны?
Ребята молчали. Это была для того времени года
нелегкая задача. Кто-то робко предложил послать гон-
цов на самолете в Москву или на Кавказ.
Но вот слово взял Новиков-старший, Жора, извест-
ный всей колонии своей находчивостью и ловкостью,
правда, иногда направленными совсем не в ту сторону,
куда следовало.
— Я поеду! — заявил он.
— У тебя есть какой-нибудь определенный план?
— Ах, Елизавета Федоровна, да разве для такого
дела можно заранее план составить! Вся надежда на
учет обстановки и на содержимое вот здесь, — с улыб-
кой ответил Жора, постучав пальцем по лбу.
— Я думаю, что надо на всякий случай и еще кого-
нибудь послать в Харьков, — сказала Елизавета Федо-
ровна.— Может быть, и ты, Денис, поедешь?
Отказываться от поручения, как бы необычно и
сложно оно ни было, настоящему колонисту не полага-
лось. Денис Горгуль, исполнявший обязанности помощ-
ника заведующего хозяйством колонии, молча вышел
из толпы ребят.
Через пятнадцать — двадцать минут высокий, худо-
щавый Жора и низенький, плотный Денис отправились
в Харьков. Кто-то шутливо крикнул им вслед:
— Эй, Дон-Кихот, куда ты со своим Санчо Панса
отправляешься? Смотри не задерись там с мельницами,
их по дороге много!
Но ни тот, ни другой даже не обернулись, погло-
щенные мыслями о том, как выполнить ответственное
поручение, от которого, по убеждению всех ребят, за-
висела самая честь колонии, принимавшей в своих сте-
нах великого гостя.
После короткого отдыха Алексей Максимович по-
просил ребят показать ему колонийское хозяйство.
Ребята справедливо считали, что Горького безуслов-
но интересует всё, что есть в колонии, и водили Алек-
сея Максимовича по всем, даже самым отдаленным

185

А. М. Горький и А. С. Макаренко с группой воспитанников колонии
— рабфаковцев. Куряж, 1928 год.

186

уголкам Куряжа. Они с гордостью демонстрировали
ему наши цветники, оранжерею, сад, молочную ферму,
конюшню, свинарник... И на каждом шагу засыпали
его бесчисленными вопросами. Алексей Максимович без
конца отвечал и Отвечал, глядя на ребят со своей спо-
койной, ласковой и мудрой улыбкой.
— Вот наш Молодец! Правда, он потомок орлов-
ских рысаков? — спросили ребята Горького, приведя
его на конюшню.
Алексей Максимович не возражал и даже нашел у
Молодца какие-то стати, подтверждающие породу.
Осмотрели и других лошадей. Затем вышли во двор, где
возле кормушки, опустив голову, стоял конь Малыш,
доживавший у нас свою старость. Ребята захотели и
Малыша показать Алексею Максимовичу. С невинным
видом спросили они у Горького, сколько, по его мне-
нию, лет Малышу.
Алексей Максимович сказал:
— Надо думать, лет пятнадцать уже есть.
Ребята загалдели все сразу:
— Что вы, что вы, гораздо больше, — и стали
звать Силантия Грищенко (Отченаша), нашего старше-
го конюха.
Силантий, который всем говорил «ты», независимо
от пола и возраста собеседника, явился незамедли-
тельно.
— Смотри, Алексей Максимович, — сказал он, от-
крывая рот Малышу, — зубы-то совсем истер, гладко
ведь... Никак ему не меньше тридцати. Да ты рукой
пощупай, не бойся! Пока язык держу, не куснет!
И Алексей Максимович, к ликованию ребят, вынуж-
ден был заглянуть Малышу в рот и «рукой пощупать»,
чтобы убедиться в старости нашего водовоза. Впрочем,
всё это доставляло Горькому видимое удовольствие, его
радовали и галдеж ребят, и споры с ними, и их жад-
ная заинтересованность во всем, что касалось колонии,
и их стремление узнать, как он относится ко всем де-
талям колонийской жизни.
В оранжерее Алексей Максимович сразу согласил-
ся, что левкой пахнет хорошо, а роза еще лучше, что
табак и метиола — неказистые цветочки, но обладают
привлекательным ароматом, что львиный зев зря назва-
ли львиным, ничего львиного в нем нет.

187

При осмотре свинарника Алексей Максимович с
улыбкой признал, что Акулька — красавица, а Машень-
ка всё же красивее. Потом, показывая на недовольно
повизгивавшую Зазнайку, ребята начали жаловаться
Горькому, что Зазнайка самая большая крикуха, про-
сыпается раньше срока и требует корму, а если опоз-
дать на пять — десять минут, то подымет такой визг, что
Антон Семенович обязательно присылает дежурного
узнать, не случилось ли чего в свинарнике. А когда
ее выпускают гулять, Зазнайка обязательно в огород
лезет! Алексей Максимович посочувствовал ребятам,
что им приходится иметь дело с такой невоспитанной
свиньей, но вопрос, который они тут же задали ему,
поставил Алексея Максимовича в тупик.
— Почему Зазнайка поросится пятью поросятами,
а все остальные свиньи дают по восьми и даже боль-
ше? Ведь, верно, это потому, что ока так много кри-
чит? — совершенно серьезно спрашивали ребята.
Алексей Максимович задумался. Что тут ответить,
чтобы не попасть впросак?
— Вот что, ребята, — серьезно сказал он, — вы
Зазнайку за ее крик, видно, не любите и плохо за ней
ухаживаете. Так нельзя! Надо ко всем свиньям отно-
ситься хорошо.
Ребята сейчас же признались, что Зазнайке за ее
крик, действительно, попадает, но дали Алексею Мак-
симовичу слово, что теперь-то уж они будут за ней
смотреть в оба.
На скошенном прибрежном лугу ребята рассказали
Алексею Максимовичу, как весело было здесь рабо-
тать — косить траву, сгребать и укладывать в копны
сено, а в перерывах купаться в реке. Косари расхва-
стались, а лучший наш косарь сказал, что он выкаши-
вал за восемь часов по гектару луга, «а то и больше!»
Алексей Максимович от удивления даже остановился,
потом улыбнулся и весело заговорил:
— Ты, дружок, старику загнул и даже очень! По-
смотри на мои плечи и руки — во какой я могу дать раз-
мах косе!.. — При этих словах он взмахнул руками, как
будто и в самом деле косил. — Так вот, с таким раз-
махом и только в степи, на реденькой травке, работая
от зари до зари, я накашивал десятину, то есть чуть-
чуть побольше гектара. А на этом лугу с такой густой

188

и высокой травой, как я вижу по копнам сена, больше
полудесятины не укосил бы...
Ребята поддержали Алексея Максимовича, и наше-
му косарю пришлось сознаться, что он в самом деле
«чуток загнул».
Побродив по лугу, ребята решили соблазнить Алек-
сея Максимовича выкупаться. Видно, ему очень хоте-
лось принять их предложение, но, помянув недобрым
словом свое здоровье, он согласился только посидеть на
берегу, чтобы посмотреть, как ребята будут плавать
«навзмашки», «собачкой», «на бочку с подпрыжкой».
Ребята затеяли соревнование пловцов, и по горящим,
помолодевшим глазам Алексея Максимовича было вид-
но, что он, как и болельщики-колонисты, волнуется, с
увлечением ожидая исхода заплывов. Он не мог уси-
деть на месте, поднялся с земли, чтобы не упускать из
поля зрения всего происходящего, и иногда казалось,
что вот-вот и сам сбросит одежду и ринется догонять
пловцов своими саженными «взмашками». Ребята чув-
ствовали, что Горький живет в эти часы одной жизнью
с ними, и, как умели, высказывали ему свою мальчи-
шескую влюбленность в него.
...Прошло четверть века с тех пор, как видел я воз-
вращающегося с луга Алексея Максимовича, окружен-
ного толпой веселых, мокроволосых после купания
ребят, но и сейчас эта яркая, полная жизни и света кар-
тина, достойная стать сюжетом для талантливого жи-
вописца, во всей своей красоте стоит у меня перед гла-
зами.
Вечером Алексей Максимович присутствовал на об-
щем собрании колонистов и принимал рапорты от
командиров отрядов.
В это время на кухне шли приготовления к ужину.
Тася уже раз десять выбегала во двор посмотреть, не
возвратились ли Жора или Денис с лимонами. Пришла
на кухню и Елизавета Федоровна проверить, всё ли го-
тово для нашего дорогого гостя. Тася с глазами, полны-
ми слез, сразу же начала жаловаться на неспособность
Новикова и Горгуля не только что лимоны достать,
но даже нос вытереть без няньки... Но волнение Таен
было напрасно. Дверь неожиданно распахнулась, и на

189

пороге появился запыленный Жора; глаза его сия-
ли, шапка еле держалась где-то на затылке, он тяжело
дышал.
— Получайте, Елизавета Федоровна, лимончики! Де-
сять штук как один!
— Миленький Жорочка, где ты достал? — с жаром
воскликнула Тася.
— Неужели и вы, Елизавета Федоровна, думали, что
я могу не выполнить поручения? — не обращая внима-
ния на Тасю, гордо сказал Новиков. — Слушайте, как
дело было... — И, немного отдышавшись, Жора стал
рассказывать, как безуспешно обегав все магазины
Харькова, он чудом, только благодаря своему неза-
урядному дипломатическому искусству, достал эти
лимоны у заведующей одним из лучших ресторанов
города.
— ...Понимаете, захожу туда и что же вижу? Меж-
ду столиками прохаживается наша колонистка Клава
в белом фартучке. Помните, в прошлом году Антон Се-
менович направил ее на работу в пищевой комбинат?
Я к ней: «Клавочка, выручай!» А она счастлива хоть
что-нибудь для колонии сделать, потащила меня к заве-
дующей. Ну, тут я мобилизовался — не устояла заве-
дующая. И вот — лимончики... Я ей на прощанье руку
поцеловал, по-солидному, и пригласил к нам в Куряж
посмотреть колонию...
— А Денис где? — спросила Елизавета Федоровна.
— Не знаю, мы разошлись с ним, — ответил Жо-
ра. — Ну, он-то вернется с пустыми руками! Не та го-
лова!
Весело подмигнув улыбающейся Тасе, Жора с ге-
ройским видом вышел из кухни.
Когда после сигнала ко сну дежурный воспитатель
обходил спальни, кровать Дениса Горгуля оказалась
пустой. Но Антон Семенович встретил это сообщение
спокойно: он хорошо знал настойчивость Дениса и по-
нимал, что Горгуль не вернется, пока не выполнит по-
ручения.
Запыленный, усталый, еле передвигая ноги, Денис
утром вошел в кабинет Антона Семеновича, когда там
находились уже не на шутку взволнованная Елизавета
Федоровна, Жора и другие ребята. Денис молча поста-
вил на стол маленькую плетеную корзинку.

190

— Лимоны? — спросил Антон Семенович.
— Лимоны не лимоны, а почти лимоны... Посмотри-
те сами,— тихо ответил Горгуль.
Елизавета Федоровна быстро распаковала корзинку
и вынула оттуда два прекрасных желтоватых плода.
Денис рассказал, как он добыл эти «почти лимоны».
От одного харьковского садовника он узнал, что
где-то возле станции Казачья Лопань, в каком-то сов-
хозе, работает старик-селекционер, который успешно
выращивает у себя в теплице лимоны. Денис немедлен-
но отправился на вокзал и сел в дачный поезд. Но в
Казачьей Лопани оказалось несколько совхозов, и толь-
ко к одиннадцати часам вечера поиски Дениса увенча-
лись успехом. Он нашел старика-селекционера в десяти
километрах от станции, в каком-то безымянном посел-
ке. Долго не мог его добудиться, а когда садовник
пришел, наконец, в себя, Денис узнал, что у того есть
сейчас всего три плода гибрида лимона, которые он
хранит специально для выставки.
Обычно молчаливый, Горгуль на этот раз был так
красноречив, что садовник довольно быстро согласился
уступить парочку своих гибридов для Горького, если,
конечно, директор совхоза даст на это разрешение. При-
шлось Денису будить и директора. Тот потребовал от ноч-
ного гостя документы. И тут выяснилось, что в спешке
Горгуль не только не захватил отношения из колонии,
но даже забыл взять с собой удостоверение колониста.
Лицо Дениса выразило при этом такое безысходное
отчаяние и горе, что директор совхоза махнул рукой:
«Ладно, берите экспонаты под расписку, денег не надо,
пусть это будет наш подарок Алексею Максимовичу!»
Садовник тщательно упаковал плоды — результат сво-
ей многолетней опытной работы — и попросил только
обязательно сообщить ему мнение Горького об их вку-
се... Не теряя ни минуты времени, Денис сразу же от-
правился на станцию и вернулся в Харьков первым
утренним поездом.
Жора хотел было посмеяться над «почти лимонами»
Дениса, но строгий взгляд Антона Семеновича заставил
Новикова прикусить язык. Антон Семенович поблагода-
рил Горгуля и приказал ему сейчас же идти спать, а
сам пошел к Алексею Максимовичу, который, как сооб-
щили ребята, уже встал и отправился на прогулку.

191

Алексей Максимович захотел посмотреть наши поля.
Мы как раз закончили подготовку трактора с двумя
сенокосилками к выезду в поле для косьбы смеси вико-
овса.
Старший тракторист Беленький сел за руль. Алек-
сей Максимович устроился на крыле трактора и пред-
ложил Антону Семеновичу занять другое крыло, я
встал сзади, на прицепной серьге, и мы тронулись в
путь.
Алексей Максимович с живейшим любопытством
оглядывал наши угодья.
Еще издали, только завидя Алексея Максимовича,
ребята из сводных отрядов, работавших на полях, сло-
жив рупором ладони, начинали во всю мочь звать его
к себе. Растроганно улыбаясь, он им приветливо кивал
головой, держась обеими руками за крыло трактора.
— Замечательно у вас тух! — перекрывая шум мо-
тора, громко говорил Алексей Максимович, обращаясь
к Макаренко. — Я помолодел среди ребят. Как дружно
работают, как дружно веселятся! Новая, именно новая
жизнь, по-настоящему советская, бьет у вас полным
ключом...
Мы подъехали к участку, который надо было ско-
сить. Антон Семенович спрыгнул на землю, а Горький
решил следить за работой, оставаясь на крыле... Ребя-
та, сидевшие на косилках, быстро перевели их в ра-
бочее положение, включили режущие аппараты.
Алексей Максимович, наблюдая за механизирован-
ной косьбой, восторженно говорил о мощи человече-
ской мысли, создавшей такую простую и умную техни-
ку, расспрашивал, за какой срок можно научиться
управлять трактором, как часты поломки машин, како-
ва их производительность, вспоминал свои ранние годы
и сравнивал тяжелый ручной труд крестьян в старой
России с высокопроизводительным трудом в советском
механизированном сельском хозяйстве...
Заметив колонистов, вручную обкашивавших углы
загона, Алексей Максимович попросил Беленького оста-
новиться, соскочил с крыла, взял косу и присоединился
к работающим ребятам. Косил он умело и удивительно
легко, казалось, без всякого напряжения.
— Как, Антон Семенович, примете меня в колони-
сты? — шутливо спрашивал он, взмахивая косой. — Бо-

192

юсь только, что на совете командиров будете драть
меня за всякие провинности, не простите ни одного
огреха...
Потом, отирая пот с лица, продолжал:
— И хорошо сделаете, что не простите! Новую жизнь
на огрехах не построишь... Наверное, нелегко было вам
всё так отлично организовать и устроить! Дурное на-
следье в душах ребят, как и старый уклад в самой жиз-
ни, живуче, его не выкорчуешь сразу до основания.
А надо! Ну, а как ваши коллеги по педагогике, о кото-
рых вы писали мне в последнем письме, всё еще не
поддерживают ваших начинаний? А кое-кто, наверное,
ведь и мешает, а?
Горький бросил пристальный взгляд на Антона Се-
меновича:
— Я ведь встречал противников вашего опыта. Но
со мной они боялись откровенничать и спорить не ре-
шались...
Я понял, что Антон Семенович до сих пор еще не
рассказал Горькому о том, что произошло, о своем
предстоящем уходе из колонии, и подумал, что он за-
говорит об этом сейчас в ответ на прямой вопрос Алек-
сея Максимовича. Но Антон Семенович спокойно ска-
зал:
— Конечно, нелегко нам было. Особенно в первые
годы... Об этом можно целую книгу написать. А что
касается противников, Алексей Максимович, то это
правда — мешают они, и бороться с ними, пожалуй,
потруднее, чем со старым наследьем в душах ребят.
Чинуши, начетчики от педагогики, они тебя и цитатами
и решениями засыплют. И складно у них получается,
да только на словах, на бумаге, а на деле... Впрочем,
до дела они не доходят, пуще всего боятся они этого
самого дела, — улыбнулся Антон Семенович.—Долгой
еще будет борьба с ними, Алексей Максимович, и не-
легкой. Ну да ничего, справимся...
Ясно стало, что Макаренко намеренно не хочет рас-
сказывать Алексею Максимовичу о своих бедах, не хо-
чет огорчать и заставлять волноваться Горького в эти
радостные часы его встречи с теми, кто гордо называл
себя горьковцами.
Обратно мы шли извилистой тропинкой, что бежала
вдоль пологого склона широкой долины, которую пере-

193

секали Южная и Северо-Донецкая железные дороги.
Захватывающе прекрасный вид открывался перед нами:
до самого горизонта — сады, сады, ярко-зеленые поля
и луга на одном склоне густо заселенной долины и тем-
неющие леса — на другом.
— Как легко здесь дышится!.. Мне этот вид напо-
минает что-то знакомое, а что — вспомнить не могу...—
тихо, словно про себя, сказал Алексей Максимович.
Некоторое время он шел молча, потом стал расска-
зывать о своей жизни за границей, о том, как в самых
различных слоях европейского общества пробуждается
желание узнать правду о советских людях, а также о
том огромном впечатлении, которое производит на
честных людей всех стран революционное новаторство
советского человека во всех областях жизни.
— И ваш педагогический эксперимент с его блестя-
щими результатами имеет, уверяю вас, мировое значе-
ние...— говорил он Антону Семеновичу. — Вы должны,
обязаны, сделать его достоянием прогрессивных педа-
гогов всех стран. И чем скорее, тем лучше...
Взволнованный этими словами Горького, Антон Се-
менович стал доказывать, что им сделано еще очень
мало в научной разработке новых проблем советской
педагогики, но Алексей Максимович, посмеиваясь, от-
вечал ему:
— Не скромничайте, Антон Семенович, не нужно,
надо знать истинную цену своей работе!
Когда стали уже ясно видны стены Куряжского мо-
настыря, Алексей Максимович вдруг приостановился.
— Здесь был, кажется, довольно большой лес... —
снова силясь вспомнить что-то, задумчиво сказал он.
Я заметил, что еще сравнительно недавно почти все
наши поля были под лесом, что прежде леса окружали
и монастырь—издали видна была только его коло-
кольня...
Алексей Максимович оживился.
— Теперь вспомнил!—воскликнул он.— Я был
здесь! Правда, очень давно. Прослышав, что архиман-
дрит Куряжского монастыря известен своей ученостью
и праведной жизнью, я по дороге из Полтавы зашел в
эту обитель и был принят архимандритом. Однако бе-
седа окончилась для меня не совсем удачно. Выяснив,
что я сильнее его в вопросах философского понимания

194

жизни, он вызвал служку и сказал: «Вывести сего ере-
тика и богохульника за ограду монастыря и больше
в оный не пускать!»
...В тот же день Алексей Максимович присутство-
вал при передаче представителю одного донбасского
завода очередного вагона продукции, изготовленной по
специальному заказу нашей механической деревообде-
лочной мастерской.
Чтобы отметить успешную работу колонистов, в ко-
роткий срок освоивших довольно сложные станки, за-
ранее было решено сдать выполненный заказ в тор-
жественной обстановке, приурочив это событие к при-
езду Алексея Максимовича.
В назначенный час конный обоз с нашими изделия-
ми, украшенный зеленью и разноцветными лентами,
стоял в ожидании сигнала к параду. Духовой оркестр
грянул марш, когда перед строем колонистов появились
Алексей Максимович и Антон Семенович. Представи-
тель завода, приняв продукцию, обратился с приветст-
венным словом к Горькому и отметил, что колония, но-
сящая его имя, образцово выполняет свои обязательст-
ва по договору. Однако, когда в оплату счета колонии,
предъявленного и подписанного самим Горьким, он тор-
жественно передал нам вексель, Алексей Максимович,
под одобрительные возгласы ребят, совсем не торжест-
венно сказал:
— Так не поступают, товарищи с завода! За наш
товар вы деньги давайте. Зачем нам ваш вексель?..
Алексей Максимович, а вслед за ним и Антон Семе-
нович поздравили ребят с большой трудовой победой.
Потом выступил Стебловский, командир отряда, рабо-
тавшего в столярной мастерской. Он рассказал, как
его отряд освоил станки, сколько вначале было брака,
сколько трудностей пришлось преодолеть, прежде чем
ребята добились успеха, а в заключение он дал Алек-
сею Максимовичу слово работать всегда только по-
горьковски — с отличными показателями!
На следующий день Горький уезжал. Вечером мы
устроили товарищеский прощальный ужин. Алексей Мак-
симович веселился и шутил, и чувствовалось, что ему
с нами действительно хорошо.

195

В комнате стоял хохот, когда Антон Семенович со
свойственным ему мастерством, с уморительными по-
дробностями рассказывал о похождениях Жоры Нови-
кова и Дениса Горгуля, героев лимонной эпопеи, еще
не известной Алексею Максимовичу. Сам рассказчик
не мог удержаться от смеха и должен был придержи-
вать рукой пенсне, чтобы оно не упало, когда он пока-
зывал, как Денис без документов стоял перед заспан-
ным директором совхоза и слезно умолял его отдать
гибриды. Алексей Максимович смеялся неудержимо.
— Ну как я мог предполагать, что из-за меня не
выспится такой почтенный человек! — говорил он, про-
должая смеяться. — Покажите мне этих героев!
Алексей Максимович долго тряс руки Денису и Жо-
ре и от души благодарил их за трогательную заботу.
А потом повернулся к Антону Семеновичу:
— Вы, вы просто исключительный человек! Вы вос-
питали замечательных ребят. Ведь для них нет ничего
невозможного!
Алексей Максимович попросил Дениса написать са-
довнику-селекционеру из Казачьей Лопани, что его гиб-
рид очень вкусен и почти ничем не уступает настоящим
лимонам, попросил он поблагодарить и директора за
внимание.
Веселье продолжалось, но Антону Семеновичу вре-
менами становилось грустно. Сидя рядом с ним, я в
одну из таких минут наклонился к его уху:
— Разрешите всё-таки рассказать Алексею Макси-
мовичу всю правду... Ведь он так и не знает, что вы
завтра уходите из колонии. Не знает, что вы сейчас пе-
реживаете... Этого хочу не я один, но все старые работ-
ники колонии, которые просили меня раскрыть глаза
Алексею Максимовичу на печальные события, происхо-
дящие у нас.
Антон Семенович покачал головой и так же тихо
ответил:
— Ни в коем случае! Посмотрите, как весело на-
строен Алексей Максимович... Я не позволю омрачать
его пребывание в Куряже участием в каких-то там скло-
ках и дрязгах! Слышите?
Мог ли я согласиться с Антоном Семеновичем? Речь
шла о том, что было слишком дорогим для всех нас:
о колонии, с которой мы сроднились, интересами кото-

196

рой жили, и о человеке, создавшем эту колонию. Антон
Семенович, по-видимому, заметил, что его слова не
убедили меня и я жду только удобной минуты, чтобы
заговорить с Алексеем Максимовичем. Он крепко сжал
мою руку и строгим голосом проговорил:
— Ни одного слова Алексею Максимовичу! Это мое
приказание. Я еще заведующий колонией... — И, немного
помолчав, добавил более спокойно: — Спасибо всем, кто
вас об этом просил, спасибо за заботу. Я не сдаюсь и
буду бороться дальше...
Вечер кончился поздно. Проводив Алексея Макси-
мовича в его спальню, Антон Семенович, хотя и была
уже ночь, зашел в свой кабинет. Он не мог не чувство-
вать, что мы, его старые друзья и соратники, соберемся
там, чтобы с ним проститься. Ведь утром уже трудно
будет всем сойтись вместе...
Никаких слов говорить не нужно было. Антон Семе-
нович молча обнял каждого из нас, молча пожал нам
руки, и мы разошлись глубоко удрученные, с беско-
нечной тяжестью на душе.
На следующий день, 10 июля, мы провожали Алек-
сея Максимовича, уезжавшего отдыхать на Кавказ.
В качестве его гостей с ним отправлялись на юг трое
наших колонистов: Калабалин, Шершнев, Архангель-
ский. Поезд отошел, но и ребята, и Антон Семенович,
и многочисленные провожающие Горького харьковчане
продолжали посылать прощальные приветы Алексею
Максимовичу, высунувшемуся из окна вагона и привет-
ливо махавшему нам своей белой фуражкой. Но скоро
поезд скрыли другие составы, вытянувшиеся вдоль
станционных путей.
Антон Семенович долго еще стоял на перроне вок-
зала, глядя вслед ушедшему поезду. Душевный подъ-
ем, вызванный приездом Горького, кончился, осталась
тяжесть прощания с колонией, в которую — он хорошо
знал это — ему больше никогда не вернуться...
Горьковцы возвращались дачным поездом в Куряж.
Попрощавшись с ними, Антон Семенович вышел из вок-
зала и направился в детскую коммуну имени Ф. Э. Дзер-
жинского, заведующим которой он уже был назначен
приказом по Госполитуправлению.

197

Так закончилась работа Антона Семеновича Мака-
ренко в колонии имени Горького. Мне посчастливилось
на протяжении почти пяти лет трудиться с ним бок
ю бок, под его руководством. За эти годы много было
пережито, передумано, сделано. Каждый из нас, работ-
ников колонии, вносил свою лепту в общее дело. Как же
относился Антон Семенович к нам, своим помощникам?
Мне вспоминается, как еще в Трибах, в первые дни
нашей совместной работы, Антон Семенович знакомил
меня с Елизаветой Федоровной Григорович — своей
бессменной заместительницей по учебной части. Он на-
звал тогда Елизавету Федоровну главным и неподкуп-
ным судьей во всех колонийских делах.
— Берегитесь в чем-нибудь проштрафиться! — доба-
вил он. — Но в то же время помните, что никто не даст
вам лучшего совета, чем Елизавета Федоровна, и никто
не окажет вам более надежной помощи, чем она...
В этой характеристике сказалась и чрезвычайная
скромность самого Антона Семеновича, и его умение
глубоко ценить самоотверженный труд и душевные ка-
чества тех, кто с ним работал.
Как радовался он инициативе воспитателей, их жиз-
нелюбию, умению сработаться с ребятами! Мне никогда
не случалось слышать, чтобы Антон Семенович кого-
нибудь из них специально учил, как надо вести себя с
колонистами. Случаи, когда тот или иной воспитатель
не находил правильного тона во взаимоотношениях с
ребятами или педагогическим персоналом, бывали
очень редки. И это легко объяснимо. Научно обоснован-
ная система воспитания в колонии была такой после-
довательной и четкой, что новый работник быстро про-
никался ее требованиями и сразу находил верную ли-
нию своего собственного поведения. Любые отклонения
от этих требований тотчас же, по контрасту, начинали
всем бросаться в глаза — и другим воспитателям, и слу-
жащим, и самим колонистам. Конечно, новичку не очень
приятно было со всех сторон выслушивать критические
замечания, особенно от колонистов, но редко кто не пони-
мал, что лучше признать свою ошибку и исправить ее, чем
усугублять. Это тоже было одним из требований системы.
Как-то летом приехала в Куряж молодая воспита-
тельница из соседнего детского дома — Варвара Пет-
ровна, выразившая горячее желание поработать у нас

198

недели две, чтобы хорошо изучить распорядок жизни
в колонии. Она поселилась в Куряже и принялась за
дело. Утром Варвара Петровна должна была отпра-
виться с отрядом Тоси Соловьева на прополку карто-
феля. Я предупредил ее, что она сама должна рабо-
тать хорошо и служить примером для колонистов. Во-
сторженные возгласы и заверения Варвары Петровны
позволяли надеяться, что с ее помощью отряд блестяще
выполнит задание.
Каково же было мое удивление, когда я обнару-
жил, что прополка сделана из рук вон плохо. Тося Со-
ловьев, хотя и был одним из самых юных колонистов,
считался отличным командиром... Выслушивая мои за-
мечания, Тося только молчал и краснел. Зато Варвара
Петровна начала горячо защищать его.
На следующий день ребята работали еще хуже.
На исходе третьего дня, возвращаясь с дальнего се-
нокосного участка и подходя к опушке леса, вблизи ко-
торой вел прополку отряд Тоси Соловьева, я наткнулся
на Варвару Петровну. Она стояла с растерянным ви-
дом.
— Меня* прогнал Тося. Какой он невежливый! —
смущенно сказала она.
Я невольно улыбнулся, мысленно сравнив малень-
кого Тосю с солидной Варварой Петровной.
Вечером, на заседании совета командиров, выясни-
лись подробности ее изгнания. На работу в поле она
смотрела, как на прогулку, развлекала ребят разгово-
рами, каждые полчаса устраивала длительные пере-
дышки. Тося робко пытался делать ей замечания —
говорил, что в колонии так не работают, но Варвара
Петровна весело отвечала: «Работа не волк — в лес не
убежит». Наконец сегодня она предложила вместо про-
полки пойти в лес поискать землянику. Тут уж Тося
не выдержал. Он просто-напросто прогнал Варвару
Петровну, отобрав у нее сапку... Пришлось нашу гостью
направить в другой отряд, с которым уже работал один
из старых колонийских воспитателей.
Промахи воспитателей Антон Семенович никогда не
оставлял без внимания, но дело, как правило, ограни-
чивалось обсуждением совершенной ошибки. Однако
за серьезные проступки могло последовать даже уволь-
нение. Антон Семенович не простил бы ни одному чело-

199

веку применения силы по отношению к ребятам, руко-
прикладства. Только наш старый конюх Силантий поз-
волял себе иногда «дать шлепка» колонисту.
...Приведет кто-нибудь из ребят после работы вспо-
тевшую лошадь, тут Силантий и набросится: «Ах ты,
такой-сякой, и скажи на милость, коня загнал!» И пос-
ле этого обычно следовало «внушение» по соответст-
вующему месту. Когда Силантию делали за это заме-
чание, он с искренним изумлением оправдывался: «И
скажи на милость — да разве я его ударил? Только
муху со штанов согнал!» Ребята на Силантия никогда
не жаловались, а работник он был хороший и человек
честный, прямодушный, поэтому Антон Семенович ми-
рился с его незлобивой стариковской привычкой.
Увольнение могло последовать немедленно, если кто-
нибудь появлялся среди колонистов в нетрезвом виде.
Только нашему глухому технику-строителю, пожилому
человеку, Антон Семенович прощал эту слабость. Тот
и сам сознавал, что поступает нехорошо, и, подвыпив,
старался не показываться на глаза ребятам. Техник-
строитель был очень предан колонии и всегда горячо
защищал ее интересы, любил ребят, и они отвечали ему
тем же.
Повторяю, Антон Семенович прекрасно разбирался в
людях и умел к каждому подойти на особый лад — он
был чужд какого бы то ни было догматизма. Работали
мы всегда много, но труд нам никогда не был тяжел.
Хотелось делать еще больше, еще лучше... И для всех
бывших воспитанников колонии, за редчайшими исклю-
чениями, воспоминания о ней, об Антоне Семеновиче
навсегда остались самыми дорогими и светлыми в
жизни...
Колония после ухода Макаренко
На первых порах после ухода Антона Семеновича
трудовая жизнь колонии внешне оставалась прежней.
Сводные отряды, как и раньше, по трубным сигналам
направлялись на работу и возвращались на отдых. Но
уже не было в коллективе колонистов былого трудово-
го подъема, бодрого и веселого настроения. В Куряже
стало как будто даже и тише. Реже раздавались весе-
лые песни ребят и их заразительный смех.

200

Отсутствие Антона Семеновича сказывалось еже-
часно. Ведь от нас ушел не просто начальник, а лучший
друг, старший товарищ, советчик, а для малышей — и
отец...
В течение двух-трех месяцев обязанности заведую-
щего колонией временно исполнял один из наших ста-
рых опытных педагогов. Он строго поддерживал уста-
новленный в колонии распорядок жизни. Это было не-
легко, так как противники Макаренко из губнаробраза
и Наркомпроса Украины постоянно вмешивались в на-
шу работу. Первая серьезная стычка с ними произо-
шла в связи с подготовкой к традиционному колоний-
скому празднику Первого снопа.
В предыдущие годы этот праздник всегда справлял-
ся очень торжественно, и в душах ребят надолго оста-
валось воспоминание о нем как о ярком проявлении
трудовой мощи коллектива, как о красочном спектакле,
героями которого были они сами. Теперь же предста-
вители наробраза достаточно красноречиво намекнули
нам, что пора кончать с «языческими» церемониями в
колонии вроде праздника Первого снопа — «ненужной и
вредной затеей Макаренко».
Мне лучше, чем кому-либо, было известно, какое
огромное значение для нас имел этот праздник. Гото-
вясь к нему, мы приводили в образцовое состояние на-
ши поля. Ребята всегда работали хорошо, но перед
праздником их энергия необычайно возрастала: очень
часто сводные отряды по собственной инициативе оста-
вались на работе сверх положенного времени, чтобы
удалить со всего участка свекловичных или картофель-
ных посадок все до единого сорняки. Зато потом, во
время праздника, с какой гордостью водили ребята го-
стей по нашим полям! С каким чувством собственного
достоинства отвечали они на восторженные «охи» и
«ахи» горожан и наших соседей: «У нас не какое-ни-
будь, а культурное хозяйство, поэтому нечего и удив-
ляться!» Занятно и весело было смотреть, как малыш-
колонист с важным видом рассказывал почтенным го-
стям, что наши враги — осот, лебеда, пырей и другие
сорняки — загнаны так глубоко, что и нос из земли вы-
сунуть боятся! Обычно гости верили маленькому рас-
сказчику на слово и соглашались с ним без возраже-

201

ний; но случалось, что кто-нибудь прямо высказывал
свое недоверие; сколько презрения бывало в глазах на-
шего малыша, когда он говорил такому недоверчивому
гостю: «Вы сельским хозяйством, видно, мало интере-
суетесь! Вам бы лучше в клубе посидеть, там, знаете,
есть разные картинки, книжечки, газеты...»
И вот праздник Первого снопа, праздник наших
трудовых достижений, нашего трудового подъема, объ-
являлся теперь «языческим» и подлежал отмене как
«вредная затея Макаренко»! Стоит сказать, что празд-
ник мы всё же провели, но как бы тайком, скромно,
не приглашая «больших гостей».
Когда новый, угодный еще не разоблаченным тогда
педологам из наробраза заведующий и новый помощ-
ник по учебной части приняли колонию, в ее традициях
и распорядке жизни появилась глубокая трещина, стано-
вившаяся с каждым днем всё шире.
Новое руководство сразу вступило в серьезный кон-
фликт с ребятами. Так, оно отказало нашим рабфаков-
цам в той небольшой помощи, которую они всегда по-
лучали от колонии. Причина для этого была найдена
чисто формальная: рабфаковцы теперь не колонисты.
Это вызвало такое нескрываемое негодование ребят,
что поспешное и непродуманное решение было отме-
нено. Но след от такого бездушного отношения к вос-
питанникам колонии, которые были ее гордостью,
остался в душах ребят, и след глубокий.
Был отменен и наш осенний праздник труда.
Ежегодно, когда все остальные полевые работы за-
канчивались и начинала нормально работать школа, в
колонии устраивалась выставка экспонатов нашего
сельского хозяйства и производственных мастерских.
Выставка предназначалась прежде всего для самих ре-
бят— ее воспитательное значение было очевидно. Но
играла она и важную пропагандистскую роль — гости
из ближайших сельхозартелей, сельсоветов, комитетов
незаможных селян, сельские коммунисты и комсомоль-
цы лишний раз наглядно убеждались в преимуществах
культурного ведения хозяйства и коллективного труда-
После демонстрации экспонатов начинался традицион-
ный праздничный обед, для которого мы заранее от-
кармливали одну-две свиньи. Обед всегда проходил ве-
село, в дружеской обстановке. Гости старались не оста-

202

ваться перед нами в долгу — они привозили с собой
экспонаты и угощали ребят яблоками, грушами, слива-
ми нового урожая.
В этом году, как обычно, был откормлен для пред-
стоящего праздника кабан. Но новое руководство ре-
шило «в корне пресечь еще одну вредную затею Мака-
ренко». Желая, по-видимому, укрепить свои позиции в
наробразе откровенным угодничеством, руководители
колонии, ни с кем не посоветовавшись, отменили празд-
ник, а кабана бесплатно передали в Харьков для бан-
кета в честь участников губернского совещания работ-
ников детколоний и детдомов. За всё время моей работы
в колонии это был первый случай использования — и
притом столь бесцеремонного использования — для
посторонних целей продуктов труда колонистов.
Отмена праздника и история с кабаном вызвали
бурное возмущение ребят. Никогда еще без согласия
совета командиров никому не передавалось имущество
колонии. Антон Семенович отстранил бы от дел любого
служащего, который позволил бы себе что-нибудь по-
добное, не посоветовавшись с колонистами. Только бла-
годаря старым работникам колонии этот случай не
имел серьезных последствий: мы постарались уверить
ребят, что и отмена праздника и передача кабана были
необходимы «для пользы дела». Мы покривили душой,
чтобы уцелело главное — дисциплина в колонии.
Больше всего бесило противников Макаренко то, что
он продолжал борьбу за методы коммунистического
воспитания, уверенный в своей конечной победе. Он
продолжал ее вести на деле, неутомимо работая в дет-
ской коммуне имени Ф. Э. Дзержинского. Он продол-
жал вести борьбу и в самой колонии имени М. Горь-
кого, незримо присутствуя в ее повседневной жизни,
в душах и думах своих воспитанников, колонистов-
горьковцев.
Новые встречи. „Педагогическая поэма66
Старые работники колонии один за другим начали
покидать Куряж. Зернотрест предложил мне участво-
вать в научной экспедиции по изучению опыта работы
первых крупных механизированных зерносовхозов. Я дал

203

согласие и в начале 1929 года тоже простился с коло-
нией.
Перед отъездом с экспедицией в Донские степи я
заехал к Антону Семеновичу в детскую коммуну имени
Ф. Э. Дзержинского.
Встреча с Антоном Семеновичем, с ребятами и вос-
питателями, большинство которых перешло сюда из
колонии имени М. Горького, была на редкость радост-
ной и теплой. Антон Семенович водил меня по коммуне
как экскурсанта. Когда осмотр подошел к концу, я не-
вольно сказал:
— Да ведь вам же здесь делать нечего! Всё на-
столько четко и хорошо организовано, что если вы
явитесь на один час утром и на два часа вечером, то
этого будет достаточно, чтобы обеспечить нормальную
жизнь колонии.
Антон Семенович рассмеялся и ответил, что мое за-
мечание вполне справедливо, но что он вовсе не соби-
рается отдыхать в свободное время, а намерен серьез-
но заняться литературной работой, обобщающей все
этапы жизни колонии имени М. Горького, и что в связи
с этим ему хотелось меня кое о чем расспросить. Мы
стали воскрешать в памяти эпизоды колонийской жиз-
ни, участником и свидетелем которых я был. И так
увлеклись беседой, что проговорили до самого вечера.
Антон Семенович уже составил план будущей «Пе-
дагогической поэмы», а некоторые главы и написал.
Потом заговорили о моей предстоящей работе в экс-
педиции, об огромном размахе революционных преоб-
разований в сельском хозяйстве всей страны, о сталин-
ском докладе на XV съезде партии в 1927 году и о ре-
шениях съезда по развертыванию коллективизации и
укреплению колхозов и совхозов... Вспоминали былое
положение колонии в самой гуще кулацких хозяйств
и нашу упорную, непрерывную борьбу с кулачеством.
Антон Семенович с жаром говорил, что ныне ни один
честный советский человек не может не принимать уча-
стия в небывалой перестройке всей жизни советской
деревни. Он говорил, что жаждет найти и для себя
форму живого и действенного участия в грандиозных
процессах, какими был отмечен тот год — «год великого
перелома».
— Как бы мне самому хотелось окунуться в вашу

204

работу! Поехать в совхоз я, конечно, не могу. Но если
вы не возражаете, я охотно помогу вам по возвраще-
нии литературно оформить всё, что вы делали, видели,
слышали. Осветить в живом очерке опыт первых круп-
ных механизированных совхозов будет крайне полезно
для тысяч рядовых организаторов социалистического
сельского хозяйства Украины. Давайте сделаем это?
Я с радостью согласился на предложение Антона Се-
меновича усердно собирать в экспедиции материалы
для будущей очерковой книжки, о которой он говорил...
Весну, лето и осень я провел в Донских степях, а в
декабре 1929 года, возвратившись из экспедиции, сно-
ва встретился с Антоном Семеновичем в Харькове, на
квартире Галины Стахиевны Салько, ставшей его женой.
Выслушав мой рассказ об организации и первых
успехах огромного учебно-опытного зерносовхоза, Ан-
тон Семенович потребовал, чтобы я немедленно засел
за предварительную обработку моих наблюдений и дан-
ных для задуманного очерка. Когда мы прощались, он,
словно между прочим, сказал, что за минувшие пол-
года его работа над книгой о колонии продвинулась
вперед, и предложил встретиться на следующей неделе,
если я хочу послушать то, что уже написано-
В назначенный день я пришел к Галине Стахиевне.
Антон Семенович сразу начал читать. Я никогда не за-
буду того впечатления, которое произвела на меня про-
читанная им тогда первая глава «Педагогической поэ-
мы». Рождалось крупнейшее художественное произве-
дение, и не понимать этого было нельзя. Галина Ста-
хиевна, конечно, знала уже не только эту главу, но и
всё, что успел написать к тому времени Антон Семено-
вич, из числа же его товарищей по работе мне посчаст-
ливилось быть, по-видимому, одним из первых, на чей
суд он вынес свой литературный труд. Антон Семенович
потребовал от нас самой "беспощадной критики и тща-
тельно записывал все наши замечания.
Потом уж как-то само собой получилось, что по пят-
ницам мы встречались у Галины Стахиевны, и Антон
Семенович, рассказав сначала, какие из наших заме-
чаний по предыдущему тексту он учел, какие отклонил
и почему, затем принимался читать следующие главы.
Так я услышал целиком первую часть и некоторые
главы второй части его замечательной книги. Мысль

205

назвать ее «Педагогической поэмой» была выношена
Антоном Семеновичем уже давно, но он просил нас вы-
сказать свое мнение и о других возможных названиях.
Мне запомнились некоторые из них: «Горьковцы», «Из
жизни колонии имени М. Горького», «Педагогика в
жизни», «Рождение советского гражданина»... Однако
после долгих раздумий Антон Семенович остановился
на первоначальном названии—«Педагогическая поэ-
ма», потому что оно наиболее полно отвечало основно-
му замыслу книги — показать значение творческого
труда советского педагога...
Так прошли незабываемые для меня январь—фев-
раль 1930 года.
Когда я закончил предварительную обработку всех
материалов, собранных в экспедиции, мы встретились,
чтобы наметить план нашего будущего очерка. Он дол-
жен был отобразить труд советских трактористов, ком-
байнеров, агрономов, инженеров, успешно строящих но-
вый огромный совхоз, взаимоотношения этого совхоза
с окружающим крестьянством, его помощь молодым,
еще не окрепшим сельхозартелям. В нашем распоряже-
нии был обильный материал, позволяющий показать
всё это на фоне упадка и внутренних противоречий
капиталистического способа ведения сельского хозяй-
ства в Америке. Отложив на неделю работу над «Педа-
гогической поэмой», Антон Семенович сразу же засел
за этот очерк.
Уже в следующую пятницу он читал его нам с Га-
линой Стахиевной. Собранные мною наблюдения и дан-
ные были мастерски литературно обработаны Антоном
Семеновичем, оживлены поэтичными описаниями степ-
ной природы и обогащены очень ценными сравнениями
и глубокими замечаниями по экономическим и полити-
ческим вопросам.
На мою долю оставалось внести ряд технических
поправок, и очерк можно было публиковать.
Так родилась в соавторстве со мною небольшая
книга Антона Семеновича, названная им «На гигант-
ском фронте». Это был первый печатный труд Мака-
ренко, увидевший свет раньше «Педагогической поэмы».
Первая часть «Педагогической поэмы» и этот очерк
были сданы в Государственное издательство Украины
одновременно — весной 1930 года. Ответ издательства

206

поразил нас своей неожиданностью: очерк «На гигант-
ском фронте» оно одобрило без всяких возражений, а
«Педагогическую поэму» отказывалось издать под пред-
логом ее дискуссионности.
Мы много раз обсуждали этот трусливый ответ ук-
раинского Госиздата, и стало ясно, что Антону Семено-
вичу необходимо ехать с книгой в Москву.
Договор на издание очерка был заключен на мое
имя. Антон Семенович решительно не хотел ставить
свою фамилию на обложке брошюры.
— Я не намерен давать врагам педагога Макаренко
повод обвинить его в «несерьезности», «разбросанно-
сти», попытке делать выводы и обобщения в малозна-
комой ему области жизни, — сказал он.
Но и я не мог согласиться, чтобы очерк, целиком
обязанный своими литературными достоинствами Анто-
ну Семеновичу, был издан без его имени. Наконец мы
пришли к соглашению поставить на книжке только на-
ши инициалы (Н. Ф. и А. М.). Издательство не возра-
жало. Очерк появился в свет летом 1930 года на укра-
инском языке.
Когда поздней осенью 1930 года я вернулся в Харь-
ков из очередной экспедиции, Антон Семенович стал
готовиться к поездке в Москву для переговоров об из-
дании «Педагогической поэмы». К этому времени он
окончил уже и вторую часть книги. Мы решили от-
праздновать завершение его многолетней работы, благо
я получил наш общий гонорар за уже изданный очерк
«На гигантском фронте». Встретились, как и раньше,
у Галины Стахиевны. За праздничным столом, естест-
венно, больше всего говорили о «Педагогической поэ-
ме». Антон Семенович рассказывал о том, что нового
внес он в книгу за минувшие месяцы, читал неизвест-
ные мне куски из «Поэмы», показывал переделанные
места. Изменения и дополнения сводились главным об-
разом к художественней доработке текста.
Случилось так, что в Москву я попал раньше Анто-
на Семеновича. Он приехал в феврале или марте
1931 года, когда я еще не кончил своих служебных дел,
и мне удалось увидеться с ним дважды: первый раз мы
встретились в гостинице, в которой он остановился, и я
Ж

207

узнал тогда, что рукопись уже сдана им в издательство.
Второе наше свидание произошло в самом издательст-
ве, в день, когда он должен был получить там ответ.
Антон Семенович пришел раньше условленного часа
и поджидал меня на лестничной площадке. Вид его
был необычен: он стоял с опущенной головой и плотно
сжатыми губами... Московское издательство попро-
сило, чтобы Наркомпрос Украины дал свой отзыв о
«Педагогической поэме». Было совершенно ясно, что
те, кто признал педагогическую систему Макаренко
«несоветской», никакой визы на издание его книги не
дадут.
Мы молча вышли на улицу. Говорить не хотелось,
и мы зашагали по зимней, сияющей Москве, только
изредка перебрасываясь ничего не значащими слова-
ми; иногда я замечал, что одну и ту же вывеску или
витрину вижу уже в третий или в четвертый раз; долго
продолжалось это наше бесцельное блуждание по го-
роду...
С наступлением ранних зимних сумерек мы оказа-
лись на Неглинной. Внезапно загоревшиеся фонари
привлекли наше внимание к вывеске ресторана. Уста-
лые и продрогшие на морозе, мы невольно останови-
лись и решили зайти согреться, перекусить и отдохнуть.
Время было обеденное, посетителей много. Свободный
столик оказался только в глубине большого зала. Мы
переговаривались в ожидании заказанного, когда вдруг
раздался громкий женский возглас:
— Да ведь это он!
И я увидел, как между столиками по направлению
к нам быстро пробирается молодая женщина, продол-
жая взволнованно говорить:
— Это он! Он!
За нею, с интересом глядя в нашу сторону, шел во-
енный. Мы замолчали, а молодая женщина уже оказа-
лась возле нашего столика и бросилась обнимать Ан-
тона Семеновича. По его удивленному и немного ра-
стерянному виду я понял, что он не узнает ее.
— Да иди же скорее, Вася, ведь это Антон Семено-
вич, о котором я тебе столько раз говорила! — крикнула
женщина своему спутнику и, повернувшись снова к Ан-
тону Семеновичу, сказала: — Вы меня не узнаете? Я—
Раиса,..

208

— Рая! — радостно воскликнул Антон Семенович и,
ласково глядя на молодую женщину, обменялся с нею
крепким рукопожатием. — Ты очень изменилась, поэто-
му я тебя сразу и не узнал, — говорил он. — Ты, кажет-
ся, не одна? Садитесь вместе к нашему столику.
Как только было произнесено имя «Раиса», я тотчас
вспомнил ее тяжелую историю, коротко рассказанную
в «Педагогической поэме».
Взволнованная встречей с Антоном Семеновичем,
она сидела перед нами со своим мужем.
За беседой незаметно проходило время. Антон Се-
менович и Раиса вспоминали колонию, но, конечно,
даже намеком не касались темных пятен прошлого Раи.
Вспоминали веселые случаи и радостные моменты ко-
лонийской жизни. Но когда Антон Семенович к концу
разговора спросил, откуда она сейчас едет, на глазах
Раисы показались слезы.
— Мы едем из одного пограничного района Сред-
ней Азии, где недавно потеряли нашего сына... — ответил
за Раису ее муж. — Рая считает вас своим спасителем,
отцом, самым близким человеком. И я поделюсь с вами
нашим горем...
Он рассказал, что в прошлом году его перевели с
Украины в далекий пограничный район. Сначала он
уехал один, а через полгода к нему приехала Раиса с
сыном. Район считался тихим, и жили они всё время
спокойно. Но месяца полтора назад, как раз когда он
был в отъезде, на пограничный пост напал перешедший
границу отряд басмачей. В перестрелке его заместитель
и несколько бойцов были тяжело ранены. Раиса не ис-
пугалась и, чем только могла, помогала красноармей-
цам: делала перевязки, подносила воду, патроны, помо-
гала устраивать укрытия. Когда басмачи бросились в
атаку, Рая сама взяла винтовку в руки и вместе с
оставшимися в живых красноармейцами отбивала на-
тиск бандитов и защищала пост до подхода отряда,
посланного к ним на помощь. Во время этого боя всё
и случилось... Шальной пулей был убит их сын. И Рая
получила несколько ранений, но, к счастью, не опас-
ных— сейчас она уже совсем оправилась от ран...
Антон Семенович с напряженным вниманием слушал
этот рассказ, и по взглядам, которые бросал он на Раи-
су, прижимавшую к глазам платок, было видно, что всё

209

происшедшее на далекой пограничной заставе полно
для него глубокого смысла и значения.
Муж Раисы напомнил ей, что надо спешить на
поезд. Мы вышли из ресторана вместе, чтобы прово-
дить их. Когда они садились в трамвай, Антон Семе-
нович на прощание крепко поцеловал свою бывшую
воспитанницу.
Трамвай отошел, и Антон Семенович, сдерживая
свое волнение, сказал:
— Проводите меня до гостиницы, поговорим...
Встреча с Раисой вернула мне всю прежнюю бодрость
и веру в себя. Ведь она не растерялась в минуту смер-
тельной опасности, а смело взяла винтовку и защищала
пограничный пост. В этом видна наша колонийская
закалка! После сегодняшнего разговора в издательстве
первой мыслью моей было — бросить все дальнейшие
хлопоты с «Педагогической поэмой». Я даже позволил
себе усомниться: может быть, и сам я, и вы, и все те,
кто поддерживает мои писательские начинания, ошиб-
лись в ценности опыта колонии имени Горького и в не-
обходимости широкого освещения его в печати? Но еще
там, на лестнице, когда ждал вас, я подумал о тех жи-
вых людях, которые пришли в колонию с толстыми
«делами», а сейчас уже кончают рабфаки и вузы, и их
новые «дела» тоже становятся день ото дня всё толще,
но теперь уже вы найдете в них иные материалы — рас-
сказы о трудовых подвигах, об учебных успехах, о по-
лезной общественной деятельности... И я понял, что
замалчивать то, как происходило это превращение,
нельзя! Всю дорогу я думал об этом. А встреча с Раи-
сой окончательно отбросила мои минутные сомнения...
Как известно, первая часть «Педагогической поэмы»
впервые была опубликована в 1933 году в третьей кни-
ге альманаха «Год XVII». Она была напечатана по на-
стоянию Алексея Максимовича Горького, считавшего
«Педагогическую поэму» выдающимся художественным
произведением большого идейного значения. Вторая и
третья части впервые увидели свет тоже на страницах
горьковского альманаха (1935 год).
В работе над «Педагогической поэмой», в подготов-
ке рукописи этой книги к печати неоценимую помощь
оказывала Антону Семеновичу его жена Галина Ста-
хиевна. Всесторонне образованный человек с большим

210

политическим кругозором, богатым жизненным опытом
и волевой настойчивостью, Галина Стахиевна умела во-
время поддержать Антона Семеновича, дать нужный
совет, подвергнуть дружеской критике написанное им,
помочь ему в преодолении трудностей, которые нередко
возникали в его сложной писательской работе.
Заключение
Первого апреля 1939 года Антона Семеновича не
стало — он умер внезапно от тяжелой болезни сердца.
Заканчивая воспоминания о нем, я невольно еще раз
мысленно пробегаю свой жизненный путь, начиная со
времени первой встречи с этим замечательным челове-
ком. Поступая юношей в сельскохозяйственный инсти-
тут, я и не думал когда-нибудь стать педагогом.
Пафос педагогики увлек меня, как и многих других,
кого счастливая судьба столкнула с Антоном Семено-
вичем.
В 1930 году я начал по совместительству работать
лектором и преподавателем в ряде харьковских вузов,
а с 1934 года полностью перешел на вузовскую учеб-
ную работу. Педагогическая закалка, полученная
в колонии имени Горького, всегда помогала и помогает
мне находить решения трудных задач, постоянно воз-
никающих в педагогической практике.
В 1940 году среди моих студентов-дипломников од-
ного из харьковских технических вузов был студент
Котов. Кто бы мог узнать в этом подтянутом и дисци-
плинированном студенте того замухрышку, который в
первые месяцы своего пребывания в колонии имени
Горького частенько забывал умыться после работы в
котельной нашей оранжереи!.. Руководя дипломным
проектом Котова, я часто встречался с ним. Закончив
беседу по техническим вопросам, мы всякий раз начи-
нали вспоминать наше житье в колонии. Вспоминали
колонистов, воспитателей и «нашего Антона», с болью
думая о том, что его уже нет в живых, что ни дела, ни
случай, ни душевная потребность услышать его совет
никогда больше не сведут нас с ним...
Котов часто сравнивал свое тяжелое прошлое бес-
призорника со славным настоящим студента-диплом-
ника инженерного вуза,

211

А. С. Макаренко. 1937 год.
— В те двадцатые годы изъездил я всю страну,—
рассказывал он, — под вагонами, на буферах... Не раз
били меня торговки, когда я неудачно пытался стянуть
у них пирог или какую-нибудь другую снедь... И потом
с компанией друзей-беспризорников начал уже зани-
маться и взломами сараев, амбаров, клетей. Словом,
путь у меня бы/1 один — в тюрьму... Пробирался я как-
то глубокой ночью из Харькова в Николаев, и на стан-

212

ции Полтава-Южная железнодорожная охрана сняла
меня, промокшего и иззябшего до последней степени,
с буфера пассажирского вагона. Стрелок попался по-
кладистый и по дороге к дежурному начал увещевать:
«И чего и куда вы все ездите? Ведь вот тут рядом Со-
ветская власть для вас колонию устроила, кормит, поит,
одевает, учит бесплатно, а вам, дуракам, хочется
мокнуть, да мерзнуть, да нам беспокойство причинять...»
Я только ждал удобной минуты, чтобы юркнуть куда-
нибудь под вагон, но слова стрелка меня остановили,
и я спросил его: а далеко ли до этой самой колонии и
примут ли меня? «Выпишет тебе дежурный направле-
ние, тогда, конечно, примут», — сказал стрелок... Так
я попал к Антону Семеновичу, а потом поступил на раб-
фак, а сейчас, как видите, уже институт заканчиваю.
Иной раз прямо не верится, что через месяц буду ин-
женером! И всем этим я обязан Советской власти, сде-
лавшей из меня настоящего человека... — Котов встал
из-за стола, взволнованно прошелся по комнате.
Слова его шли из самой глубины души. Это гово-
рил воспитанник Антона Семеновича Макаренко — я
узнавал за словами Котова голос «нашего Антона», я
думал о том, сколько таких питомцев колонии имени
Горького рассеяно по необъятной нашей Родине!
Время идет, и из моей памяти уже изгладились име-
на многих колонистов. В душе навсегда сохранились
образы таких горьковцев, как Калабалин, Шершнев,
Супрун, братья Чевелий, Архангельский, Горгуль, Бе-
ленький, Белухин, Перцовский, Белковский, Мухины —
брат и сестра, братья Котовы, Братченко, Галатенко,
Тося Соловьев, Волковы, Новиковы, Стебловский, Ту-
пицын, Шнейдер, Дроздюк, да и многих других ребят.
В годы Великой Отечественной войны горьковцы —
солдаты и офицеры Советской Армии — геройски боро-
лись с фашистскими полчищами. Трусов, людей с рас-
слабленной волей и жалкими нервами, среди них не
было. Воспитанники Антона Семеновича Макаренко,
они в своем детстве и юности получили настоящую
идейную закалку на всю жизнь... С честью выполнял
ответственные задания советский разведчик Калабалин,
немало врагов и вражеской техники уничтожил танкист
Супрун, на боевом посту погиб старший Чевелий, а
младший — летчик — был не раз тяжело ранен в боях,

213

успешно боролся с гитлеровцами Павлуша Архангель-
ский, в партизанской войне сложил свою голову Денис
Горгуль. Жизнь и деяния каждого из них никогда не
будут забыты...
Когда думаешь об Антоне Семеновиче, невольно
сравниваешь его с другим гигантом в иной области че-
ловеческой деятельности — с Иваном Владимировичем
Мичуриным...
Как Иван Владимирович Мичурин создавал в своих
садах новые виды растений, так и Антон Семенович в
детском коллективе создавал нового человека.
Богатое педагогическое наследство, оставленное нам
Антоном Семеновичем, ныне изучают все: родители и
дети, старики и молодежь, педагоги и учащиеся. Стар-
шее поколение должно учиться у него воспитывать
в духе коммунизма детей, подростков, юношей, деву-
шек; младшее поколение должно учиться у него со-
вершенствовать и закалять себя, чтобы вместе со стар-
шим поколением строить славное будущее — комму-
нистическое общество. Настала пора творческого
изучения наследства А. С. Макаренко. Он верил в
победу своих идей, и она пришла.
СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫЙ ТРУД
В КОЛОНИИ ИМЕНИ МАКСИМА ГОРЬКОГО
...нельзя себе представить идеала буду-
щего общества без соединения обучения I*
производительным трудом молодого поко-
ления: ни обучение и образование без про-
изводительного труда, ни производитель-
ный труд без параллельного обучения и
образования не могли бы быть поставлены
на ту высоту, которая требуется совре-
менным уровнем техники и состоянием
научного знания.
В. И. Ленин. Сочинения, т. 2, стр. 440
Проверка „по всходам**. Агава
...В то время, к которому относятся мои воспомина-
ния (весна 1924 года), колония размещалась в двух
местах: основная часть, так называемая первая коло-

214

ния, в Трибах, а меньшая часть, вторая колония, —
в Ковалевке.
Первую и вторую колонии разделяла река Коломак,
в половодье разливавшаяся на несколько километров.
Направляя меня во вторую колонию, Антон Семе-
нович предвидел возможность сильного паводка и пре-
дупредил, что какой-либо помощи в этот ответственный
для дальнейшей жизни колонии момент, совпавший с
начальным периодом моей работы, он оказать не мо-
жет.
— Встретимся, вероятно, когда всё уже взойдет. Вот
и хорошо, легко можно будет проверить «по всходам»,
как работали ребята, воспитатели, агроном, — сказал
на прощанье Антон Семенович. Немного помолчав, до-
бавил: — Нелегко вам придется, но надо бояться не
трудностей, а отсутствия или недостатка воли, настой-
чивости к их преодолению.
О предполагаемой проверке «по всходам» я, конеч-
но, рассказал ребятам и воспитателям. Все решили,
что надо стараться и выполнить работы в срок. Осо-
бенно горячо откликнулся Братченко, командир отря-
да, ухаживающего за пятью тощими лошадками и па-
рой молодых быков. Братченко или его подчиненные
всегда находились где-либо вблизи места работы и при
каждой остановке подкармливали своих любимцев.
Кроме соломы и небольшого запаса отрубей, у нас ни-
чего не было, но очень часто в кормушках я находил
остатки сена и даже зерна овса.
— Где ты достал? — не раз спрашивал я Братченко.
— Еще зимой немного припрятал. Я же знал, что
весна будет, — неизменно отвечал Братченко.
В душе я гордился таким «предусмотрительным»
парнем.
Все колонисты работали хорошо, с инициативой, и
посев ранних культур закончился в срок. Последствий
проверки «по всходам» мы уже не опасались. Но всё
же, когда во время отдыха вдруг кто-то крикнул: «Ан-
тон Семенович!» — все вскочили, и на лицах ребят
можно было прочитать не только радость, но и волне-
ние. Тревога оказалась ложной. Самый маленький ко-
лонист Петя увидел в сочетании облаков контур, похо-
жий на лицо Антона Семеновича. Ребята побранили
Петю, но все, в том числе и я, посмотрели в направле-

215

нии его руки. Действительно, что-то похожее на про-
филь Антона Семеновича при некотором воображении
можно было обнаружить среди облаков. Разговор, есте-
ственно, перешел на Антона Семеновича, и нельзя было
не почувствовать большого уважения, которое ребята
питали к своему заведующему.
— Чем бы нам еще удивить Антона Семеновича? —
как всегда, с азартом предложил обсудить Братчен-
ко.—Уже видно, что с посевами всё будет у нас в по-
рядке.
Предложений последовало много, но все или труд-
но осуществимые, или неинтересные. Лучшим оказалось
предложение колонистки Вари. Она рекомендовала по-
строить беседку и обсадить цветами.
В тот же день на общем собрании колонисты одоб-
рили предложение об устройстве клумбы и единогласно
постановили вечерами по два часа работать на расчист-
ке площадки. На четвертый день клумба была готова.
Посадка цветов много времени не заняла. Но централь-
ная часть клумбы была пуста. Чтобы как-нибудь ее
использовать, посадили на этом месте куст шиповника,
но все понимали, что этого недостаточно.
Выход из положения нашел Белковский:
— Я сумею, кажется, достать хороший цветочек, как
раз то, что нам надо.
— А где же ты его достанешь? — с удивлением
спросил я.
— А... у своей тети... у нее очень много цветов.
— Тогда поезжай скорее, хотя бы сегодня.
— Нет... сегодня нельзя.
— Почему?
— Она... бывает в разъездах.
Через несколько дней, когда я, как всегда, в поло-
вине шестого утра вышел во двор, мне прежде всего
бросилась в глаза чудесная агава из семейства ама-
риллисовых с огромными толстыми листьями, покрыты-
ми по краям шипами, посаженная на месте тут же ва-
лявшегося шиповника.
Клумба приняла совсем иной вид, стала нарядной.
Тетя Белковского подарила колонии действительно за-
мечательный цветок.
Все ребята с нетерпением ожидали приезда Антона
Семеновича.

216

Осмотр колонии Антон Семенович начал с наших
полей. Хотя ничего сказано не было, но я видел, что
он доволен. Возвращаясь на усадьбу колонии, вышли
прямо к клумбе.
— Где вы эту красавицу достали? — не скрывая
своих чувств, спросил Антон Семенович и остановился.
— А это подарок тети Белковского.
— Чей, чей подарок? Тети Белковского? Ха-ха-ха!
Не ожидая такой реакции, я смутился. Антон Се-
менович продолжал хохотать и, немного успокоившись,
сказал:
— Да у Белковского никаких родных нет. Я делал
запрос на его родину в Саратов и получил ответ: роди-
тели и родственники Белковского умерли.
Рабочий день уже закончился, и все ребята нахо-
дились около клумбы. Недоставало только... Белков-
ского. Он предпочел уклониться от встречи с Антоном
Семеновичем, которого «провести нельзя». Об этом не
раз мне говорили ребята.
В тот день Антон Семенович осмотрел также коров-
ник и конюшню. Рассказать о «предусмотрительно-
сти» Братченко, запасшего еще с зимы овес и сено для
наших лошадей, я уже не рискнул, чтобы окончательно
не попасть впросак.
В следующий приезд Антона Семеновича Белков-
скому избежать встречи не удалось.
Вышел он из кабинета красный и растерянный. Опа-
саясь неприятных последствий, вплоть до отчисления
из колонии, Белковский энергичной работой старался
искупить свой проступок. Поведение его было безупреч-
ным.
Меня же Антон Семенович предупредил, чтобы все
подарки «тети», «дяди», «бабушки» и других близких
и дальних родственников колонистов проходили только
через него.
История с агавой долгое время оставалась нерас-
крытой, и только много позднее стали известны подроб-
ности получения «подарка».
Вскоре была построена оранжерея, в которой са-
мое лучшее место было отведено агаве.
В оранжерею частенько заглядывал и Антон Семе-
нович, и воспитатели, и ребята. Всем хотелось посмот-
реть и полюбоваться цветами, познакомиться с «тон-

217

кой», требующей особого внимания работой по выращи-
ванию и уходу за цветами и рассадой.
Заканчивался 1924 год. Можно было подвести итоги
напряженной работы всего коллектива на новом месте
в Ковалевке. Богатый урожай картофеля, свеклы, капу-
сты, помидоров намного превышал наши потребности
в овощах. Имелся также некоторый запас пшеницы,
ржи, овса, кукурузы. В прекрасном состоянии ушли под
снег всходы озимой пшеницы и ржи, посеянные на чер-
ных парах.
Чувство гордости за свое хозяйство всё ярче про-
являлось в словах, поступках и действиях колонистов.
Антон Семенович внимательно следил за проявле-
нием этого чувства и всячески его поддерживал. Обра-
щаясь ко мне, он говорил:
— Вам, Николай Эдуардович, теперь намного легче
будет. Пафос труда становится центром всей жизни ко-
лонии.— И добавлял: — А теперь давайте подумаем,
что нам предстоит выполнить в ближайшие годы.
Много еще больших и малых, простых и сложных
задач стояло перед нами. Необходимо организовать
учебу колонистов по основам агротехники и зоотехники,
быстрее развивать животноводство, обосновать и осу-
ществить переход на правильный севооборот, привести
в порядок сад, расширить цветоводство, «чтобы коло-
ния утопала в цветах», усилить работу среди местных
крестьян и выполнить многое другое.
Зима 1925 года прошла в напряженной учебе и под-
готовке к весенним работам.
Приближалось начало весенних полевых работ, и ко-
лонисты, продолжая учиться в школе, некоторое время
работали в парниках, оранжерее, очищали и проверяли
на всхожесть семена, подготавливали инвентарь. Это
были по существу практические занятия по пройденно-
му зимой в школе курсу основ агротехники.
Закончив занятия в школе, колонисты всю энергию
направили на полевые работы. Предстоял исключитель-
но напряженный сельскохозяйственный год. Работу по
крайней мере двух-трех лет предстояло выполнить за
один год. Мои заявки на рабочую силу, деньги и ма-
териалы для сельского хозяйства превышали возмож-
ности колонии. Антон Семенович, несмотря на большую
выдержку, получив такие заявки, возмущался:

218

— Вы что, хотите, чтобы я всех грудных Детей слу-
жащих мобилизовал? Вы этого хотите?
В таких случаях приходилось отвечать возможно бо-
лее спокойно:
— Как же можно образцово вести сельское хозяй-
ство колонии, если не удовлетворяются даже очень
«скромные» заявки? Неужели можно допустить, чтобы
наши соседи, упрямые единоличники Иван и Григорий
Коваленко, перетянули на свою сторону всех сомневаю-
щихся в преимуществах коллективного ведения хозяй-
ства?
Антон Семенович соглашался с моими доводами и
на совете командиров, общем собрании колонистов про-
сто и убедительно доказывал колонистам, что намеченное
надо выполнить обязательно и точно в срок. При этом
он не скрывал от ребят необходимости большого напря-
жения с их стороны.
В самые напряженные рабочие дни можно было на-
блюдать, как Антон Семенович ходил по полям и в ми-
нуты отдыха беседовал, шутил, подбадривал колони-
стов, и на наших глазах невозможное становилось воз-
можным. Посев всех культур — ранних и поздних—мы
закончили раньше, чем намечали. Это послужило мне
основанием при ближайшей встрече с Антоном Семено-
вичем упрекнуть его, что он напрасно ругал меня за
«совершенно невозможные заявки» на рабочую силу.
— Так вы теперь хотите меня ругать? А знаете ли,
какой ценой мы добились хороших показателей? Сего-
дня же обсудим на общем собрании вопрос об отдыхе
для ребят, хотя бы на недельку.
Последние слова Антона Семеновича меня сильно
обеспокоили, и я пожалел, что затронул этот вопрос.
Разве можно в сельском хозяйстве прервать на неделю
работы? За это время сорняки могут погубить урожай
свеклы, моркови и некоторых других культур.
К предстоящему вечернему разговору с Антоном Се-
меновичем я тщательно готовился и даже написал текст
своего выступления на всякий случай. Пока отряды от-
читывались в своей работе, я сидел как на иголках,
ожидая обсуждения вопроса об отдыхе «хотя бы на не-
дельку».
— Ребята, — начал Антон Семенович, — посевную
мы закончили, Николай Эдуардович очень доволен, но,

219

может быть, вы... устали и нуждаетесь в отдыхе хотя
бы на недельку?
В ответ раздался общий веселый смех и дружные
протесты. Необходимость в моем выступлении отпала.
Антон Семенович посмотрел на меня. Его улыбку мож-
но было понять так: «Я знал, что они откажутся, но,
уважая их, должен был этот вопрос поставить и обсу-
дить».
За два года колония освоила всю земельную пло-
щадь и начала собирать высокие урожаи зерновых, ого-
родных и кормовых культур. Была установлена связь
с Полтавской опытной сельскохозяйственной станцией.
В колонии в широких производственных условиях про-
верялись предлагаемые станцией новые агротехниче-
ские мероприятия.
Ребята по-настоящему гордились сельским хозяйст-
вом колонии и критически оценивали способы, приме-
няемые соседями.
В 1926 году намечалось увеличить объем школьных
занятий для старших ребят по земледелию, растение-
водству и животноводству и выделить специальный
опытный участок. Антон Семенович, хорошо понимая
значение науки и опытнической работы, полностью под-
держивал все эти начинания в сельском хозяйстве. Од-
нако наступившие события — переезд колонии в Куряж
под Харьков—не дали возможности осуществить эти
планы.
Переезд в мае 1926 года раскрыл тайну подарка
«тети» Белковского.
Всё наше имущество было доставлено для погрузки
к железнодорожной станции. Агава в большой деревян-
ной кадке красовалась тут же, привлекая общее внима-
ние как пассажиров, так и железнодорожных служащих.
Руководил погрузкой нашего имущества Белков-
ский, и именно к нему обратился чем-то весьма взвол-
нованный садовник местного железнодорожного садо-
водства:
— Где вы достали этот цветок? Два года назад у
нас пропал такой же. Вечером перенесли из оранжереи
и оставили на платформе, чтобы утром высадить на
клумбу, но утром... его не оказалось. До сих пор не
могу понять, как это могло случиться. По крайней мере
пять человек нужно было, чтобы его унести. При этом

220

ведь на платформе всё время находились железнодо-
рожные служащие.
— Что вы, — чуть смутившись ответил Белков-
ский. — Он у нас уже почти... десять лет. Вот каким к
нам попал.
При этих словах Белковский развел руки и сейчас
же их опустил, не желая, по-видимому, уточнять рост
агавы десять лет назад.
Полюбовавшись еще немного цветком и выразив
удовлетворение его состоянием, садовник ушел.
В Куряже с первого же дня наметили место для
клумб и приступили к их устройству. Теперь это уже
не было так сложно, хотя площадь клумб была увели-
чена по крайней мере в десять раз.
Агроминимум
Вместе с колонистами и наравне с ними работали в
поле, оранжерее, парниках и наши воспитатели. Раз-
граничение обязанностей командира сводного отряда
колонистов и воспитателя установилось не сразу. Пер-
вое время наблюдались частые случаи подмены воспи-
тателем командира отряда. Вопрос о правах и обязан-
ностях командира и воспитателя обсуждался на педа-
гогическом совете. В своем выступлении на совете
Антон Семенович подчеркнул, что укрепление самоуправ-
ления колонистов требует повышения ответственности
командира отряда.
— А каковы же тогда обязаности воспитателя? —
задал кто-то вопрос.
— Воспитатель должен являться примером для всех
в выполнении порученной отряду работы, должен разъ-
яснять и отвечать на возникающие вопросы—полити-
ческие, педагогические, агрономические и т. д.; наконец,
воспитатель должен вести культурную работу среди ре-
бят не только в часы отдыха, как это принято, айв
рабочие часы.
Для наших старых воспитателей, много лет прора-
ботавших в колонии, не представляло затруднений по-
казать ребятам, как высаживать рассаду капусты, про-
рывать свеклу, пасынковать помидоры, а также отве-
чать на несложные агротехнические вопросы. Когда же
стали приезжать работники других колоний знакомить-

221

ся с нашим опытом, а также студенты-практиканты, то
стали возникать недоразумения. Обычно приезжих при-
крепляли на некоторое время к дежурному воспитате-
лю, а затем переводили в сводные отряды, работавшие
в различных отраслях нашего сельского хозяйства.
Здесь-то и выявилась неподготовленность многих из
практикантов. Колонисты, прослушавшие в период зим-
ней учебы основы агротехники и практически подготов-
ленные неплохо, с иронией поглядывали на тех, кто
должен был в будущем стать для них примером. К вы-
воду — требовать от практикантов минимума агрономи-
ческих знаний — в колонии пришли не сразу. Толчком
послужил эпизод с двумя студентками-практикантками
из педагогического института Оксаной и Ривой.
Интересные, веселые девушки вскружили головы на-
шим ребятам, в том числе и Жоре Новикову, команди-
ру сводного отряда, в котором работали Оксана и Рива.
Во время одного из перерывов Жора с самым
серьезным видом спросил практиканток:
— Дивчата, а когда экзамен будете сдавать?
— Какой экзамен? — с испугом воскликнули де-
вушки.
— Да разве вам Николай Эдуардович ничего не го-
ворил?
— Нет, ничего.
— Ну, видно, не хотел сразу вас огорчить, а завтра
обязательно скажет.
— Так какой же экзамен, Жорочка? К нему, вероят-
но, надо готовиться?
— Конечно, надо, — не изменяя серьезного тона,
продолжал Жора. — Прежде всего Николай Эдуардо-
вич потребует, чтобы каждую культуру вы знали по
виду — огурец это, к примеру, или тыква, пшеница или
ячмень, вика или люцерна; а потом спросит: как надо
почву подготавливать, сеять, ухаживать, чтобы урожай
побольше собрать.
— Ох, Жорочка, голубчик, после работы останься
с нами, покажи и расскажи нам всё.
А Жоре только этого и надо было.
Через несколько дней по просьбе Жоры, раскрыв-
шего мне секрет длительных вечерних прогулок с Окса-
ной и Ривой по нашим полям и лугам, я принял экза-
мен у девушек. К чести Жоры, долгое время работав-

222

шего в качестве моего помощника, надо сказать, что
подготовил он наших практиканток к экзамену хорошо.
Оксана и Рива получили «отлично».
Время шло, но Оксана и Рива, смотревшие на дело
серьезно, об экзаменах не позабыли. После окончания
практики девушки зашли к Антону Семеновичу попро-
щаться и получить характеристику и справку о выпол-
ненной работе. Жора в этот момент почему-то тоже
оказался здесь. В разговоре с Антоном Семеновичем де-
вушки попросили отметить в справках, что они сдали
агроминимум.
— Какой агроминимум? — с недоумением спросил
Антон Семенович.
— А вот спросите Жору. Он нам помогал подготав-
ливаться, а Николай Эдуардович принимал экзамен.
Виноватый взгляд Жоры раскрыл Антону Семено-
вичу всё. Не расспрашивая больше ни о чем, он отме-
тил в справках о сдаче девушками агроминимума.
На следующий день я рассказал Антону Семеновичу
подробности приема экзаменов.
— Пусть это шутка, но шутка здоровая, — с улыб-
кой сказал Антон Семенович, выслушав меня. — Люб-
лю Жору за инициативу и находчивость. Вы не ду-
майте, что он только болтун и легкомыслен. У него
железная выдержка. Где надо, в камень превратится.
Ни слова из него не выжмешь. Давайте на будущее до-
говоримся, что, прежде чем назначать того или иного
воспитателя или студента в сводный отряд, вы с ним
хорошенько побеседуете.
Так с легкой руки Жоры Новикова была введена
обязательная беседа по агрономическим и зоотехниче-
ским вопросам со всеми практикантами и новыми вос-
питателями.
Наше животноводство
Развитие животноводства Антон Семенович поддер-
живал не только по соображениям замены всем столь
надоевшего в предыдущие годы пшенного «кандёра» на
борщ со свининой, а пустого чая — на молоко. В раз-
витии животноводства он видел возможность всесторон-
него ознакомления. колонистов с сельскохозяйственным
производством.

223

Животноводство позволяло рационально использо-
вать отходы кухни и столовой. Наибольшее внимание
было уделено развитию свиноводства, которое давало
возможность в самый короткий срок получить и мясо и
жиры.
На Полтавской опытной сельскохозяйственной стан-
ции мы приобрели несколько молодых свинок. Свинки
доставляли много хлопот: то залезут к кому-нибудь в
огород, то заберутся в реку и взмутят воду так, что в
ней нельзя купаться. И тем не менее свинки стали об-
щими любимицами.
Особенной любовью ребят пользовалась Фиалка,
имевшая и другую кличку — Спортсменочка. Первую она
получила, когда кто-то из ребят надел на нее старую
дырявую дамскую шляпу с искусственными фиалками и
Антон Семенович, увидев ее в таком виде, сказал:
«Нашей свинке фиалки, кажется, к лицу»; вторую — за
необычные спортивные способности. Не раз можно было
наблюдать, как Фиалка вместе с ребятами прыгала с
обрыва в воду, вызывая бурный их восторг. Естествен-
но, что такой свинке перепадали самые лакомые кусоч-
ки; к осени Фиалка оказалась более упитанной, чем
ее сверстницы, и это обстоятельство привело к боль-
шой для нее опасности.
Взоры нашего завхоза Михаила Павловича, харак-
теристика которого достаточно полно дана в «Педаго-
гической поэме» в лице Калины Ивановича, устреми-
лись именно на Фиалку. Когда ребята узнали, что Ми-
хаил Павлович не только собирается, но уже точит, в
буквальном смысле слова, нож, чтобы зарезать Фиал-
ку, они страшно взволновались. По распоряжению Ан-
тона Семеновича в необычное время был дан сигнал
«на общее собрание». Опоздавших не оказалось.
Михаил Павлович так с ножом и явился на собра-
ние, чем еще больше взволновал ребят. Первое слово
получил он.
— Кто я такой, вы знаете, — начал Михаил Павло-
вич. — Я лицо ответственное, уполномоченное высшим
начальством, и не обязан подчиняться каким-то там...
а посему...
Но договорить ему не удалось. Поднялся ужасный
шум, к которому скоро присоединилось жалобное по-
хрюкивание Фиалки. Ребята умудрились и свою люби-

224

мицу притащить на собрание и в нужную минуту лег-
кими толчками заставляли ее выражать свой протест.
Но вот взял слово Антон Семенович.
— Ребята, — сказал он, — Михаил Павлович просил
пояснить, что если не зарезать Фиалку, то дней десять
придется есть борщ без мяса. Поэтому ставлю на го-
лосование: с мясом или без мяса будем готовить борщ?
И даже Михаил Павлович голосовал за «борщ без
мяса». Так была спасена жизнь Фиалки, а вместе с
ней и ее подруг. Решено было их всех оставить для
увеличения стада нашего «свинства» — так частенько
называл его Антон Семенович.
К весне 1925 года наше животноводство заметно
увеличилось. На пастбище вышло стадо в количестве
двадцати голов крупного рогатого скота и двадцати
овец. Правда, коров у нас было только три—две мо-
лодые и одна весьма «пожилая», носившая соответст-
венно своему возрасту кличку Старушка; но шесть мо-
лодых телочек обеспечивали хорошую перспективу для
развития молочной фермы. Имелись также два рабочих
вола, племенной бык и молодняк.
Коровник и конюшня находились рядом. Уход за
животными осуществлял один и тот же отряд колони-
стов под командой Антона Братченко. Его симпатии,
как заядлого лошадника, были на стороне конюшни, но
и обслуживание коровника производилось вполне удо-
влетворительно. Правда, между ним и колонисткой
Варей, страстной поклонницей «коровьего царства»,
возникали не раз бурные сцены и даже... драки, кон-
чавшиеся вызовом к Антону Семеновичу и разбором на
общем собрании вопроса, кто первый коснулся своей
рукой противника. По установившейся традиции этот
момент считался очень важным для выявления зачинщика
«военных действий». Причина ссор в основном была
одна: по уверениям Вари, Антон за счет коров подкарм-
ливал лошадей отрубями, мукой и другими концентри-
рованными кормами, в которых у нас ощущался недо-
статок. Этим она объясняла и случаи снижения удоев
молока.
Ссоры, однако, не мешали нашим «животноводам»
объединяться, когда этого требовали интересы живот-
новодства. Спасение коровы Старушки, забравшейся в
трясину, из которой с большим трудом ее вытащили

225

Салют знамени. Поход колонии имени А. М. Горького в Харьков. А. С. Макаренко впереди
знаменной бригады, следующей к правому флангу.

226

Антон Братченко со своим отрядом и Варя с девуш-
ками, — наглядный тому пример.
Самые большие достижения имелись в развитии на-
шего свиноводства. Спасенные осенью от ножа Михаи-
ла Павловича, наши свиньи жили спокойно. Как и не-
когда, Фиалка опять стала в центре внимания ребят,
но на этот раз по другой причине: Фиалка принесла
восемь прекрасных малышей, и в связи с этим у ребят
возник «серьезный» вопрос, унаследуют ли ее малыши
спортивные способности своей матери. В том, что сама
Фиалка, ставшая солидной мамашей, прыгать с ними
с обрыва в воду больше не будет, ребята, конечно, не
сомневались. Споров и разговоров на эту тему было
много. И Антону Семеновичу и мне не раз приходилось
разъяснять, что развитие нашего свиноводства не пре-
следует спортивных целей.
Свиноводство становилось ведущей отраслью жи-
вотноводства в колонии. Мы начали снабжать порося-
тами ближайшие сельскохозяйственные артели и кре-
стьян. Однако хозяйство в свинарнике велось кустарно,
не соблюдался режим кормления, не было необходи-
мой чистоты. Основная причина такого положения за-
ключалась в том, что помещение свинарника было явно
неудовлетворительным.
Антон Семенович разрешил доходы от свиноводст-
ва, которые к этому времени стали значительными, ис-
пользовать на постройку нового свинарника при усло-
вии, если он будет отвечать всем необходимым зоотех-
ническим требованиям.
Перевод свиней в новое помещение был для всех
нас праздником. С одобрения Антона Семеновича сра-
зу ввели такие мероприятия, как выдачу кормов в со-
ответствии с весом свиней, кормление по часам, регу-
лярное обмывание животных и периодическое их
взвешивание. Устанавливать нормы выдачи кормов и
следить за кормлением свиней в точно назначенные часы
вначале приходилось мне. Но вскоре всё это стал вы-
полнять командир отряда под моим наблюдением.
Первое время мойка свиней сопровождалась таким
визгом, что его было слышно далеко за пределами ко-
лонии. Поливая теплой водой и энергично растирая виз-
жащую свинку щетками, ребята деликатно упрашивали
ее «вести себя тихо». Но не всякая свинья понимала

227

деликатные речи, и иногда некоторые чрезмерно упря-
мились. В таких случаях дело не обходилось без пин-
ков. Скоро и ребята становились мокрыми с ног до
головы, но энтузиазм их от этого не снижался. После
мойки наступала полная тишина. Уставшие от визга
свиньи спали на чистой подстилке, а дежурившие ре-
бята, переодев